.. Макарьевский листок №59 №59

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

ФЕВРАЛЬ - 2012

МАКАРЬЕВСКИЙ ЛИСТОК №59

Свидетельства нехристианских писателей первого и второго веков о Господе нашем Иисусе Христе и христианах

Андрей Бобринский

ВСТУПЛЕНИЕ

Нам, христианам, может показаться непонятным тот факт, что столь великие исторические события, как проповедь, осуждение и крестная смерть Спасителя, внесшая коренной переворот в мировоззрение, этику и идеалы народов, населявших Римскую империю, прошли почти незаметно для современников-нехристиан и оставили так мало следов в современной литературе, несмотря на то, что события эти развернулись в стране, обладавшей древней культурой и входившей в состав великой империи. Но если принять во внимание некоторые условия общественной жизни того времени, а также и психологию современников, то обстоятельство это найдет, быть может достаточное объяснение.


Не говоря уже о том, что при отсутствии быстрых и правильных сообщений между отдельными частями огромного государства вести о событиях, происшедших в какой-либо из них, распространялись в те времена крайне медленно и в превратном виде, заметим, что сам факт предания в Иерусалиме смертной казни Иисуса, простого ремесленника (см. Мк. 6,3), Которого обвиняли в честолюбивых замыслах и в возбуждении народа против римских властей, являлся в глазах современников настолько незаурядным и незначительным, что не мог привлечь к себе за пределами Иудеи особого внимания.

И действительно, со времени завоевания Иудеи римлянами волнения среди евреев повторялись неоднократно. Так, из 5-й главы Деяний Святых Апостолов (см. Деян. 5, 36, 37) мы узнаем о двух восстаниях, вспыхнувших в Иудее незадолго до осуждения Христа под предводительством Февда и Иуды Галилеянина и закончившихся гибелью обоих вождей. Однако римские историки об этих событиях не упоминают, либо считая их маловажными, либо потому, что о них и не слышали. Равным образом прибывший в Иудею в 60 году новый римский правитель Порций Фест ещё ничего не знал о личности и проповеди Спасителя, как это явствует из 25-й главы Деяний. Сообщая царю Ироду Агриппе об обвинениях, предъявленных иудеями Апостолу Павлу, Фест говорит о следующее: «Обступивши его (то есть Павла – А.Б.), обвинители не представили ни одного из обвинений, какие я предполагал; но они имели некоторые споры с ним об их Богопочитании и о каком-то Иисусе умершем, о котором Павел утверждал, что Он жив» (18-19).

Но не только среди иноплеменников, но и в среде многих образованных евреев, живших в рассеянии, великие события, имевшие место в Иерусалиме, оставались неизвестными и 25 лет спустя. Так, в 18-й главе Деяний мы читаем следующее: «Некто иудей, именем Аполлос, родом из Александрии, муж красноречивый и сведущий в Писаниях, пришел в Ефес; он был наставлен в начатках путей Господня и, горя духом, говорил и учил о Господе правильно, зная только крещение Иоанново. Он начал смело говорить в синагоге. Услышавши его, Акила и Прискилла приняли его и точнее объясняли ему путь Господень» (18, 24-26). Обращение Аполлоса следует отнести к середине 50-х годов, то есть ко времени после бегства Акилы из Рима, - бегства, вызванного эдиктом императора Клавдия об изгнании евреев из Рима. Далее в 19-й главе Деяний (2-5), читаем, что Апостол Павел, прибыв во время третьего своего путешествия (54-58 годы) в Ефес и найдя там учеников, спросил их: «Приняли ли вы Святаго Духа, уверовавши?» Они отвечали ему: «Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый». «Во что же вы крестились?» - спросил их Павел. « Во Иоанново крещение», - отвечали они. Таким образом, ни ученый Аполлос, ни ефесские ученики об учении Христа, по-видимому, еще не слышали. Поэтому едва ли приходится удивляться тому, что у нехристианских писателей того времени или вовсе не встречаются, или встречаются очень редко упоминания о личности Спасителя и что все те сведения, которыми мы располагаем о Его земной Жизни и о первоначальном распространении Его учения, черпаются нами исключительно из книг Нового Завета.

Лишь в конце I и начале II века впервые появляются в светской литературе краткие и отрывочные сведения об Основателе нашей религии и о христианах, - сведения, почерпнутые не из христианских источников, которые нехристианским писателям до второй половины II века были еще неизвестны, а из других источников, официального или частного характера, или из личных наблюдений самих авторов над последователями нового учения. Понятно, что подобные свидетельства всегда привлекали к себе особое внимание исследователей.

Задача моя будет заключаться в изложении и отчасти характеристике означенных нехристианских свидетельств, причем эта задача значительно облегчается тем, что они, к сожалению, весьма немногочисленны. Они принадлежат перу римского историка I века Иосифа Флавия, римских историков Тацита и Светония, живших во второй половине I века и первой половине II века, их современника, правителя Понтийской провинции, Плиния Младшего и двух философов второй половины II века – Лукиана и Цельса. Иосиф Флавий, Тацит и Светоний сообщают то, что они слышали о Христе и христианах как летописцы-историки, отмечающие в последовательном порядке интересующие их явления и события. Плиний Младший говорит о христианах как администратор, обязанный охранять незыблемость государственного культа и усматривающий в христианстве угрожающую этому культу опасность; наконец, в отзывах Лукиана и не дошедшей до нас книги Цельса, цитируемой Оригеном, мы увидим, как относилась к новому учению современная философская мысль. За исключением Иосифа Флавия, смотревшего на христиан как на незначительную секту, которая в его время, как он говорит, «еще не прекратилась», эти писатели и ученые видели в христианстве крайне вредное для общественной нравственности и опасное для государства суеверие. Бороться с ним, по мнению Тацита и Плиния, - прямая обязанность государственной власти.

Скудость дошедших до нас языческих свидетельств может быть объяснена и тем обстоятельством, что рукописи некоторых особенно враждебных новому учению трактатов и опускулов были уничтожены слишком ревностными его последователями, как оскорбительные для их религиозного чувства. Быть может, по этой именно причине до нас не дошло упомянутое сочинение Цельса и содержащая резкие нападки на христиан речь оратора Фронтона, о которой упоминает христианский апологет Минуций Феликс.

 

 

ИОСИФ ФЛАВИЙ


Первым из названных писателей, как в хронологическом порядке, так и по значению его свидетельств является еврейский историк Иосиф Флавий. Подробности его жизни известны из сохранившейся его автобиографии на греческом языке. Он родился в Иерусалиме в 37 году. Отец его происходил из знатной иудейской семьи, а мать – из известного рода Асмонеев, к которому принадлежали братья Маккавеи. Иосиф получил блестящее образование. Он говорит, что в поисках за истиной он отправился к отшельнику-мудрецу Баносу, у которого пробыл три года. Вернувшись в Иерусалим Иосиф вступил в секту фарисеев. Будучи 23 лет от роду (то есть в 60 году), он отправился в Рим, чтобы заступиться перед Нероном за одного священнослужителя, которого правитель Иудеи Феликс (тот самый, который упоминается в Деяниях) заключил в темницу. По возвращении на родину Иосиф нашел своих сограждан в сильном возбуждении против римских властей. Сначала он старался их успокоить, но, увидев тщетность своих усилий, сам к ним присоединился и даже стал во главе движения. Вспыхнуло открытое восстание.

В 67 году римский полководец Веспасиан с войском вступил в Иудею, осадил город, в котором укрепился Иосиф, и после 47-дневной осады взял его. Тут Иосиф рассказывает эпизод, не делающий ему чести. Иосиф с сорока воинами укрылся в подземелье. Веспасиан потребовал, чтобы они положили оружие, обещая им жизнь. Хотя сам Иосиф готов был принять его условие, однако товарищи его предпочли покончить с собой. Когда же они по совету Иосифа вместо самоубийства по очереди умертвили друг друга, то оставшиеся в живых последними – Иосиф и один из его спутников – сдались на милость победителей.

Веспасиан намеревался отправить Иосифа в Рим к императору Нерону, но Иосиф предсказал ему, что он, Веспасиан, сам станет императором, и предложил ему остаться у него заложником до наступления этого момента.

Через два года (69 год) предсказание Иосифа сбылось, и Тит, сын Веспасиана, вступивший в командование римским войском в Иудее, освободил Иосифа. Он остался при Тите и находился при нем при взятии Иерусалима в 70 году. Из огромной добычи, доставшейся победителям, Иосиф присвоил себе, как он утверждает, лишь религиозные книги.

Иосиф прибыл в Рим в свите Тита, был радушно принят Веспасианом, получил права римского гражданства, пенсию и помещение во дворце.

До нас дошло несколько его трудов, главными из которых, кроме уже упомянутой автобиографии, являются «История Иудейской войны» (Περι του Ιουδαικου πολεμου) в 7 книгах, и «Иудейская археология» ( Ιουδαικη Αρχαιολογια) в 20 книгах. Первое сочинение, кончающееся описанием взятия Иерусалима (70 год), было первоначально написано Иосифом на иудейско-арамейском диалекте, а потом им же переведено на греческий язык и поднесено императору Веспасиану (69-79 годы). Второе, повествующее об истории евреев с сотворения мира до их восстания против римлян, было написано на греческом языке и закончено на 13-м году царствования Домициана, то есть в 94 году. Сочинения Иосифа пользовались популярностью среди образованных римлян, греков и жителей востока. Хотя они и проникнуты чисто еврейским миросозерцанием, но облечены в греко-латинскую литературную форму. Иосиф даже был прозван греческим Титом Ливием. Для изучения истории еврейского народа труды Иосифа являются после Священного писания самым важным, быть может, источником.

С точки зрения интересующего нас вопроса, его сочинения заключают в себе несколько любопытных и ценных отрывков: в одном говорится об Иоанне Крестителе, в другом – о смерти Иакова, брата Господня, и в двух – о жизни самого Спасителя. Хотя в первом отрывке Иосиф, говоря об Иоанне Крестителе, не связывает его имя и учение с именем Христа, тем не менее, я полагаю, что этот отрывок входит в предмет настоящего исследования, как относящийся к историческому лицу, стоящему на рубеже истории Ветхого и Нового Завета, после встречи с которым на берегу Иордана Христос приступил к своей деятельности как Мессия.

 

Отрывок этот извлечен из 18-й главы «Иудейской археологии» Иосифа Флавия [1].

 

В означенном месте речь пойдет о войне, которую царь Ирод Антипа вел против Ареты, царя Петры (в Аравии), и в которой войска Ирода потерпели поражение. Война была вызвана тем известным нам из Евангелия фактом, что Ирод решил развестись со своей женой, дочерью Ареты, чтобы вступить в брак с Иродиадой, женой своего брата Ирода Филиппа. Отвергнутая же дочь Ареты удалилась в крепость Махерунт.

Некоторым иудеям казалось, - говорит Иосиф Флавий, - что виновником гибели Иродова войска был сам Бог, справедливо карающий за смерть Иоанна, называемого Крестителем. Ибо Ирод умертвил этого праведного мужа, призывавшего евреев, отличавшихся добродетелью, справедливостью и благочестием, принять крещение; Иоанну казалось, что крещение полезно не для искупления каких-либо грехов, а для очищения тела, после того, как душа уже очистилась праведною жизнью. И так как к Иоанну обращались и другие и приходили в возбуждение от его пылких речей, то Ирод, боясь, чтобы Иоанн своим внушением не вызвал в народе восстания (μη επι αποδταδει τιυι φεροι), и видя, что последователи Иоанна готовы ему беспрекословно повиноваться, счел наилучшим, в предупреждение грозящей опасности и пока обстоятельства позволяют, схватить Иоанна и предать его смерти. и вот Иоанн был арестован по приказанию подозрительного Ирода и отправлен в вышеуказанную крепость Махерунт, где и был убит. Иудеи же были убеждены, что гибель Иродова войска была Божиим наказанием за смерть Иоанна» [2].

 

Этот отрывок представляет интерес, и вот по каким причинам. Во-первых, Иосиф Флавий – единственный нехристианский писатель, упоминающий об Иоанне Крестителе, и этого достаточно для опровержения предположения некоторых исследователей, что Иоанн – личность легендарная, долженствовавшая оправдать пророчества о том, что приходу Мессии будет предшествовать появление Предтечи. Во-вторых, заключение в темницу и казнь Иоанна объясняются не тем, что он обличал Ирода в преступном браке, как у синоптиков [3], а мотивами чисто политическими: опасениями Ирода, что проповедь Иоанна приведет народ к восстанию (αποδταδις) против римского владычества ( мы увидим далее, что такой же политический характер придает Иосиф и проповеди Христа). В-третьих, Иосиф Флавий указывает на крепость Махерунт (лежащую на востоке от Мертвого моря) как на то место, где был казнен Иоанн Креститель. Евангелисты Матфей и Марк, сообщая об обстоятельствах, при которых был казнен Иоанн Креститель, об этой крепости не упоминают. Но так как они не говорят вообще, где собственно, это событие произошло, то ничто не мешает нам принять указание Иосифа Флавия допустить, что сцена пиршества в день рождения Ирода Антипы и пляски дочери Иродиады, равно как само обезглавливание Иоанна Крестителя, имели место именно в Махерунте, где у Ирода, как мы узнаем из другого места произведения Иосифа Флавия, был роскошный дворец, построенный его отцов Иродом Великим [4].

 

Второй отрывок относится к личности Самого Спасителя и содержится в той же «Иудейской археологии». Вот первый его дословный перевод: « Появляется около этого времени Иисус, человек мудрый, если его должно называть человеком. Он творил чудеса, учил тех, кто с радостью приемлют истину, и увлек за собой многих иудеев и многих из эллинов. Это был Христос. И после того, как Пилат по доносу старейшин нашего народа присудил его к распятию, те, которые вначале его полюбили, не перестали его [ чтить ], ибо он им явился на третий день [ после смерти ] снова живым, согласно предсказаниям божественных пророков, предвестивших как это [ чудо ], так и многое другое относительно него, достойное удивления. Еще поныне не прекратилась секта христиан, названных так по его имени» [5].

 

Некоторые выражения этого отрывка дали повод заподозрить его подлинность. Во-первых, слова: «Если его должно называть человеком», во-вторых, выражение: «Это был Христос» (ό Χριστός οὖτος ἦν) и, в-третьих, указание на чудеса и на явление Христа после смерти не могли, по мнению большинства исследователей, исходить от правоверного иудея фарисея, каким был Иосиф Флавий. Поэтому Drews, Heitmuller, Norden и другие признают весь отрывок подложным и вставленным христианским переписчиком рукописей Иосифа Флавия. Другие же ученые, как Th. Reinach, Harnack, Renan, Lehmann-Haupt, не отвергая отрывка в целом, полагают, что лишь некоторые его выражения принадлежат перу христианского редактора. Так Th. Reinach в журнале «Etudes Juives» попытался путем устранения и отчасти исправления упомянутых выражений Etudes Juives восстановить текст отрывка в его первоначальной редакции, то есть в том виде, как он мог быть написан Иосифом Флавием. В этом восстановленном и сокращенном виде текст принимает такую форму: «Появляется около этого времени Иисус, называемый Христом, муж мудрый, ибо он творил чудеса, учил тех, кто с радостью приемлют все новое, и увлек за собой многих иудеев и многих из эллинов. И после того, как Пилат по доносу старейшин нашего народа присудил его к распятию, те, которые вначале его полюбили, не переставали его чтить, и ещё поныне не прекратилась секта христиан, названная так по его имени»[6].

 

Конечно такая реставрация текста Иосифа Флавия имеет несколько произвольный характер, но все же она вытекает из соображений, которым нельзя отказать в известной логике. Гораздо труднее согласиться с мнением тех ученых, которые признают весь отрывок вставкой христианского редактора. Было бы совершенно не правдоподобно, справедливо замечает Reinach, чтобы такое исключительное по своим последствиям событие, как осуждение Иисуса Христа и зарождение новой религии, было совершенно обойдено молчанием столь добросовестным историком своего народа, каким был Иосиф Флавий.

И в самом деле, если Иосиф говорит в других местах об убийстве Иоанна Крестителя и о мученической смерти Апостола Иакова, мог ли он умолчать о крестной смерти Спасителя, которая ему, фарисею, родившемуся и долго жившему в Иерусалиме, не могла не быть известна? Укажу еще на заключительную фразу отрывка: « Еще до сих пор не прекратилась секта (τό φῦλоυ) его последователей, называемых по его имени христианами».


Едва ли такую фразу написал бы христианин, верующий, что учению Христа суждено победоносно распространиться по всему миру. Равным образом христианский редактор не написал бы, что Христос «обратил многих иудеев и многих эллинов», ибо мы знаем из книг Нового Завета, что Сам Спаситель наставлял лишь иудеев и что первые обращения язычников были плодом деятельности Апостолов. Таким образом, предположение, что отрывок в целом принадлежит перу христианского редактора, не выдерживает, казалось бы, критики. Следует также заметить, что указанные строки Иосифа Флавия были хорошо известны многим древним христианским писателям, считавшим их аутентичными. Так, их цитируют именно в таком виде, в каком они дошли до нас, Евсевий (и притом в двух своих трудах: «Церковной истории»[7] и «Евангельском Откровении»[8], святой Иероним (в «О знаменитых мужах»)[9] и позднее Свида[10]; ссылку на тот же отрывок мы находим в хронографии Иоанна Антиохийского (Малалы), историка VI века[11].

 

Очевидно, названные писатели не сомневались в его подлинности.

Обращаюсь к третьему отрывку, самому, быть может, любопытному и недавно лишь обнаруженному бывшим профессором Юрьевского университета Берендтом. Как было уже упомянуто, от Иосифа Флавия осталось, кроме «Иудейской археологии», еще историческое сочинение, написанное по-гречески и посвященное описанию Иудейской войны, в начале которой он сам принимал участие и которая окончилась разрушением Иерусалима в 70 г. Во второй части этой книги упоминается о правлении Понтия Пилата, но об Иисусе Христе ничего не говорится. Профессор Берендт, как мы узнаем из доклада Dr. Eisler’a 55-му Конгрессу германских филологов ( в Эрлагене ) в сентябре 1925 года, открыл древнеславянский перевод «Истории Иудейской войны», вторая книга которой заключает в себе отрывок, посвященный личности Спасителя и вовсе не содержащийся в греческом тексте этой истории. За неимением древнеславянского текста я перевожу этот отрывок с немецкого его перевода, напечатанного профессором Lehmann-Haupt в «Frankfurter Zeitung» от 13 декабря 1925 года (французский перевод помещен в бельгийском журнале «Revue Cathoique» от 22 января 1926 года).

Отрывок начинается почти с тех же самых слов, что и предыдущий, выписанный из «Иудейской археологии». Вот он.

«Тогда появился один человек, если его можно назвать человеком. Его природа и внешний вид были человеческими, но его появление было сверхчеловеческое. Он делал чудеса посредством невидимой силы. Одни говорили, что это наш первый законодатель, воскресший из мертвых и творящий много исцелений и чудес. Другие думали, что он послан Богом. Но, судя по его деяниям, я бы не назвал его Божиим посланцем. Ибо во многом он действовал не согласно с законом и не соблюдал субботы по обычаю наших предков. Впрочем, он не делал ничего постыдного или преступного, действуя только своим словом. Многие из народа последовали за ним и приняли его учение, другие же колебались, [хотя] и верили, что через него еврейский народ может освободиться от римлян. Он имел обыкновение удаляться из города на Оливковую гору и там производил исцеления. Полтораста рабов собрались вокруг него, а также много простого народа. Видя его силу, видя, что он своим словом делает все, что хочет, они требовали, чтобы он вошел в город, свергнул Пилата и римских воинов и царствовал над ними. Но он это отклонил. Когда еврейские старейшины обо всем узнали, первосвященники собрались и сказали: «Мы слишком слабы и немощны, чтобы сопротивляться римлянам, но лук уже натянут; пойдем к Пилату и расскажем ему, что слышали, тогда нас нельзя будет ни в чем обвинить; если же он узнает это от других, то лишит нас нашего имущества, мы будем уничтожены и дети Израиля будут рассеяны». И они пошли сообщить Пилату. А он послал своих людей, и много народу погибло. Чудотворца же Пилат повелел привести к себе. После допроса римляне его схватили и распяли по их отеческому обычаю[12].

 

В приведенной выдержке прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Спаситель в ней вовсе не назван. Нет, конечно, никаких оснований считать этот пропуск умышленным. Вероятно, он должен быть приписан переписчику или переводчику. Во всяком случае он не может служить поводом считать отрывок вставкой христианского редактора, который, конечно, не пропустил бы намеренно имени Спасителя. Он не написал бы также слов: «Со своей стороны, я не назову его Божиим посланцем». Как профессор Lehmann-Haupt, так и Dr. Eisler признают отрывок подлинным, написанным Иосифом Флавием, за исключением разве таких выражений, как «если его можно назвать человеком» или «его природа и внешний вид были человеческими, его появление сверхчеловеческое». Но мы уже видели, что предыдущая выдержка из «Иудейской археологии» содержит выражение «если его можно назвать человеком». Если там эти слова были вставлены христианским редактором, то как объяснить, что они дословно появляются в славянском переводе « Истории Иудейской войны»? Не правдоподобнее ли допустить, что в обоих случаях мы встречаемся с выражением самого автора? Оно указало бы лишь на то, какое глубокое впечатление оставили рассказы о жизни Спасителя в умах даже тех образованных евреев, которые не приняли его учения.

Флавий, как мы видели, приписывал Христу политическую роль, которой и объясняет вынесенный Ему приговор. «Многие из народа,- говорит Иосиф, - требовали, чтобы Христос вошел в Иерусалим, сверг Пилата и стал править страной». Хотя в повествованиях Евангелистов о жизни Спасителя до предания Его суду политическому месту отводится лишь незначительное место, однако одиночные указания встречаются и у Евангелистов. Так, из Евангелий мы узнаем, что после чуда насыщения 5000 человек народ хотел провозгласить Иисуса царем (см. Ин. 6, 15). При вступлении Иисуса в Иерусалим Его сопровождали криками: «Благословен царь, грядущий во имя Господне» (Лк. 19, 38). После воскрешения Лазаря первосвященники и иудеи рассуждали следующим образом: « Что нам делать? Этот человек много чудес творит; если оставим его так, то все уверуют в Него, - и придут римляне и овладеют местом нашим и народом» (Ин. 11,47-48). С той же минуты, как Спасителя приводят в преторию, политический характер предъявляемых к Нему обвинений выступает и у Евангелистов весьма ярко: «Мы нашли (говорят иудеи Пилату. – А.Б.), что Он развращает народ наш и запрещает подавать подать кесарю, называя Себя Христом Царем» (Лк. 23,2), и , несмотря на то, что на вопрос Пилата: «Ты царь Иудейский?» - Иисус Христос ответил: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18,36), иудеи угрожают Пилату словами: «Если ты отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю» (Ин. 19,12). Такими же политическими мотивами объясняется и надпись, помещенная Пилатом на кресте Спасителя.

Я хотел этими ссылками лишь отметить тот факт, что указания Иосифа Флавия на политическую роль, приписываемую Христу иудеями, находит себе подтверждение и в свидетельствах Евангелистов. Наоборот, указания Иосифа на то, что при аресте Христа посланными Пилатом воинами «погибло много народа», как известно, не подтверждается.

Но, спрашивается, каким образом в славянском переводе «Истории Иудейской войны» мог оказаться отрывок, которого нет в дошедшем до нас греческом тексте? На вопрос этот профессор Lehmann-Haupt дает следующий ответ: « История Иудейской войны» была написана сперва на языке арамейском, как мы узнаем из вступления к этой «Истории», и потом им же была переведена на греческий. Оригинал, до нас не дошедший и, вероятно, более полный, чем перевод, был предназначен для евреев и вообще для жителей Ближнего Востока, где арамейский диалект был вообще в большом употреблении. Этот арамейский текст мог через евреев-выходцев проникнуть в Армению и Персию, а оттуда – к населявшим наши южные степи хазарам, которые в IX веке приняли иудейское вероисповедание и находились в оживленных торговых сношениях с соседними славянами. Во второй половине Х века хазары были покорены киевскими великими князьями и обращены в христианство. Рукопись, содержащая сочинение Иосифа Флавия, могла быть переведена на старорусский язык каким-нибудь раввином, знавшим оба языка.

В славянском переводе «Истрии Иудейской войны», а именно в 5-й книге, где описывается Иерусалимский храм, имеется, как сообщает Lehmann-Haupt, другое любопытное дополнение к греческому тексту. Здесь говорится о таблицах, помещавшихся на стене, отделявшей внутренний двор храма от самого святилища, с надписями на еврейском, греческом и латинском языках, коими инородцам воспрещался вход в святилище. Славянская версия в этом месте прибавляет, что над упомянутыми таблицами еще помещалась четвертая, с надписью на тех же языках, гласящая, что Иисус «был распят иудеями за то, что предвещал разрушение города и уничтожение храма».

Наконец, Lehmann-Haupt приводит содержание еще одной выдержки из Иосифа Флавия, которую Dr. Eisler у Иоанна Александрийского (VII век) и в которой говорится о Спасителе. В ней сообщается, что Иисус, имея 33 года от роду, был обвинен евреями в желании уничтожить их веру и заменить ее новой; в Иерусалиме вспыхнуло восстание; Иисус был ночью арестован и предан Пилату, который «либо под внушением страха, либо был подкуплен, приказал его распять, хотя и не нашел в нем никакой вины»[13].

 

Указание на то, что Христос был арестован ночью, не встречающееся в других отрывках Иосифа Флавия, соответствует, как известно, рассказу Евангелистов[14].

 

Мне остается еще привести из «Иудейской археологии» Иосифа Флавия тот отрывок, где говорится об умерщвлении Апостола Иакова, которого апостол Павел называет в Послании к Галатам (1,19) братом Господним. В этом отрывке сообщается, что после смерти правителя Феста (62-й год) на его место был назначен Албин, а в первосвященники был поставлен Аннан, человек энергичный и решительный.

 

«Этот Аннан, - говорит Иосиф, - пользуясь тем для него благоприятным обстоятельством, что Фест умер, а Албин еще не прибыл в Иудею, собрал синедрион и, приведя на его суд брата Иисуса, называемого Христом, по имени Иакова и некоторых других, как нарушителей закона, предал их избиению камнями»[15].

 

Нельзя не заметить, что выражение: «Брат Иисуса, называемого Христом» - могло быть понятно читателям «Археологии» лишь в связи с ранее нами цитированном местом этого труда, где Иосиф Флавий объясняет, Кто именно Был Христос, и может поэтому служить новым аргументом в подтверждение того, что означенное место находилось в оригинале.

Перехожу теперь к свидетельствам, принадлежащим перу римских писателей: Тацита, Светония и Плиния Младшего.

 

 

ТАЦИТ


Тацит родился в 60-х годах I столетия. Расцвет его деятельности как историка, относится к царствованиям Домициана, Нервы и Траяна (81-117). Он занимал место сенатора, а после смерти Виргиния Руфа был возведен в консульское достоинство. Самые обширные труды его были: «Анналы», охватывающие время от смерти Августа до смерти Нерона (то есть с 14 года до Р.Х. по 68 год по Р.Х.), в 16 книгах, из которых сохранилось неполных 9, и «История», описывающая события со смерти Нерона до смерти Домициана (то есть с 68  до 96 года) в 14 книгах, из коих сохранились лишь первые 4. По богатству исторического материала, стройности изложения и красоте слога Тацит занимает едва ли не первое место в ряду римских историков. Не следует, однако, забывать, что в его время исторической критики в современном значении этого слова, собственно говоря и не существовало. Тацит с возможной полнотой отмечал те сведения, которые он мог собрать о данной эпохе из официальных источников, как, например, из «Актов Сената» (Acta Senatus), из ежедневных актов (Acta diurnal), представлявших собой краткие бюллетени современных событий и правительственных распоряжений, или из исторических сочинений, до нас не дошедших, таких, как история царствования Нерона Клувия Руфа, а также из частных сообщений.

Но, подобно другим историкам – его предшественникам и современникам, он не ссылается на источники, которыми пользовался, и не подвергает их надлежащей критике. Повествуя в XV книге «Анналов», написанных около 115 года, о гонении, которому христиане подверглись в царствование Нерона, Тацит слепо верит тем нелепым слухам, которые уже в то время распространялись о христианах как о вредных и преступных фанатиках и непримиримых врагах общественного строя. Гонение это явилось последствием вспыхнувшего в Риме в 64 году страшного пожара, от которого сгорела большая часть города и возникновение которого молва приписывала самому Нерону, пожелавшему уничтожить бедные кварталы Рима, а также и полюбоваться зрелищем города, объятого пламенем. Хотя содержание этого рассказа общеизвестно, тем не менее, я позволяю себе возобновить его в памяти читателей, представляя его дословный перевод.

Описав пожар и меры, принятые для его тушения, Тацит говорит: «Но ни помощь, оказанная [посланными Нероном] людьми, ни щедроты самого Кесаря, ни религиозные церемонии не могли остановить позорных [для Нерона] слухов о том, что пожар возник по его приказанию, и вот, чтобы рассеять эти слухи, Нерон объявил виновниками пожара так называемых христиан, возбуждавших своими пороками общую к себе ненависть, и предал их изысканным карам. Тот, от которого произошло это название, - Христос был пи императоре Тиберии предан смерти (supplicio). Временно [после этого] подавленное пагубное суеверие стало снова распространяться, и не только по Иудее, где оно возникло, но и в самом Риме, где самые возмутительные и постыдные заблуждения, приносимые отовсюду, встречают горячих поклонников. Итак, сначала были схвачены те, которые сами сознавались [в принадлежности к этой секте], а потом по их указаниям – огромное множество [их единомышленников]. Все они были обличены не столько в поджоге города, сколько в ненависти к человеческому роду. Казнь их сопровождалась издевательствами: одних, покрытых дикими шкурами зверей, отдавали на растерзание псам, других распинали на крестах, третьих, обреченных на сожжение, обращали при наступлении темноты в горящие ночные факелы. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады и давал представления в цирке, то находясь среди толпы, одетый возницей, то сам управлял колесницей. Поэтому эти люди, хотя и преступные, и заслуживающие примерного наказания, возбуждали чувство жалости, как гибнущие не ради общественной пользы, а для удовлетворения дикой прихоти одного человека» («Анналы», XV, 44).

Так выражается о христианах знаменитый историк императорского Рима. Хотя христианские мученики и возбуждают в нем сожаление, но тем не менее он считает их людьми преступными (sontes) и их учение гибельным суеверием (exitiablis superstitio). Но какие преступления ставит он в вину христианам? В чем выражалась их ненависть к человеческому роду (odium humani generis), о которой он говорит? На этот вопрос Тацит ответа не дает. Он остается для нас загадкой, разрешение которой следует искать не столько в приписываемых христианам действиях, выступлениях или обрядах, сколько в общем настроении римского общества, по существу весьма консервативного и относившегося а priori крайне враждебно ко всему, что казалось ему способным поколебать вековые устои древнего Рима.

Не следует упускать из виду, что хотя в I веке нашей эры уже начинают обнаруживаться признаки упадка греко-римского культа, однако с внешней, по крайней мере, стороны он еще держится в Риме очень прочно. У римских историков, как, например, у Светония, появляются на каждом шагу указания на то, как высоко еще стоял в то время престиж официального культа. Императоры один за другим строят богам храмы, воздвигают им статуи, совершают торжественные жертвоприношения.

Самим кесарям воздаются божеские почести не только после их смерти, но даже и при жизни. Тиберий сооружает храм императору Августу, Веспасиан – императору Клавдию, Доминициан – императорам дома Флавиев. Перед изображением царствующего кесаря, как перед статуями богов, совершаются возлияния и курится фимиам. Отправляясь в поход или готовясь к битве, полководцы обращаются к оракулам или к авгурам, распознающим волю богов по движению внутренностей жертвенных животных, по колебанию пламени на жертвенниках, по полету птицы или по другим приметам.

Появление кометы, падающая звезда, раскаты грома, блеск молнии, крики животных, галлюцинации, сновидения – все это служит для благочестивого римлянина знамениями (omina), посредством которых боги предостерегают людей в случае грозящей им опасности или обещают им успех в их предприятиях. Вот в этом глубоком контрасте между мировоззрением правоверного римлянина, проникнутого уважением к религиозным традициям языческого Рима, с одной стороны, и разрушительным, с его точки зрения, идеалами новой секты, отвергавшей все, чему он верил и пред чем поклонялся, - с другой, надлежит прежде всего искать причину резкого предубеждения римского общества против последователей нового учения, в которых оно видело опасных революционеров и безбожников. Так глубоко было заблуждение даже самых просвещенных людей того времени!

Говоря о Таците, нельзя обойти молчанием и другие место его «Анналов», в котором обыкновенно видят указание на обратившуюся в христианство знатную римлянку. Здесь речь идет о жене полководца Плавтия, вернувшегося при Нероне в Рим после одержанной им победой над бриттами. Место это гласит следующее: «Помпония Грецина, знатная женщина, жена Плавтия, который с почестями возвратился из Британии, и обвиненная в чужестранном суеверии [superstitions exeternae rea], была предана суду своего мужа. Он же, произведя по древнему обычаю в присутствии близких расследование, от которого зависели ее жизнь и доброе имя, признал ее невиновною. Долгие годы прожила потом Помпония, неизменно погруженная в печаль» («Анналы», XIII, 32). В этом трогательном образе Помпонии следует, вероятно, признать одну из тех римских патрицианок, посредством которых христианство стало проникать в высшие слои римского общества и даже в среду, близкую к императорскому дому, где уже при жизни Апостола Павла числились последователи нового учения, как это видно из заключительных слов Послания к Филиппийцам: «Приветствуют вас все святые, а наипаче из кесарева дома» (Флп. 4,22).

 

СВЕТОНИЙ


Весьма краткие сведения о христианах встречаются у другого римского историка, современника Тацита, Светония.

Он родился в 65 году. Отец его был военным трибуном. Молодой Светоний, получив хорошее образование, посвятил себя научно-литературной деятельности и написал несколько трактатов, которые, однако, до нас не дошли. Император Адриан в начале своего царствования сделал его своим секретарем, но вскоре уволил его за непочтительное отношение к императрице Сабине. После постигшей его опалы он написал известное «Жизнеописание 12 цезарей» ( De Vita XII Caesarum» ). Пребывание при дворе дало ему возможность близко познакомиться с интимной жизнью императоров и пользоваться материалами, для многих недоступными. С равной объективность он передает как все хорошее, та и все дурное, что ему известно о каждом кесаре, то вдаваясь в самые интимные, часто скабрезные подробности их жизни, то ограничиваясь сухим перечнем правительственных актов и современных событий. В числе этих событий указано два, на которых нам следует остановиться. Первое имело место в царствование императора Клавдия (41-54) и отмечено следующим образом: «Judaeos, impulsore Chresto assidue tumultuantes, Roma expulit» (Клавдий, ХХV), то есть «иудеев, под влиянием Хреста упорно волновавшихся, он (то есть Клавдий. – А.Б.) изгнал из Рима».

Единственное современное свидетельство, подтверждающее факт изгнания евреев из Рима в царствование Клавдия, содержится в ХVIII главе Деяний Апостолов, где мы читаем, что Апостол Павел, прибыв во второе свое путешествие в Коринф, остановился у иудея Акилы, незадолго до того пришедшего с женою своею Прискиллой из Италии, так как «Клавдий повелел всем иудеям удалиться из Рима» (Деян. 18,2). В числе этих евреев были, без сомнения, и последователи нового учения, как упомянутые Акила и Прискилла. Правда, мы не имеем прямых указаний современников на то, что во время правления Клавдия умершего в 54 году, между поселившимися в Риме евреями уже были лица, исповедующие Христа. Но из вышеприведенного свидетельства Тацита о том, что при приемнике Клавдия – Нероне – число христиан, подвергшихся гонению, было очень велико (multitudoingens), следует заключить, что уже при Клавдии в Риме было немало евреев, принявших христианство.

Но как объяснить слова Светония, что волнение в Риме произошло по внушению или по почину Хреста ( impulsore Chresto)? Выражение это понимается различно. Одни исследователи полагают, что Светоний говорил не о Христе, а о жившем в Риме еврее или греке прозелите, то есть принявшем иудейскую религию, называвшемся Хрестом и вызывавшем волнения среди своих единоверцев. Такое предположение основано, впрочем, не на каких-либо документах, а лишь на том соображении, что имя Chrestos было довольно распространено и этимологически происходит от другого корня, чем Christos, означающее «помазанник».

Другие же исследователи в слове Chresto предполагают неточное начертание наименования Спасителя, в подтверждение чего ссылаются на Тертуллиана, который в одном из своих сочинений упрекает римлян в неправильном произношении слова christianus через букву «е»[16], а также на тот факт, что в древнехристианских надписях встречается и то и другое начертание этого слова, то есть χριστιανо́ς и χρηστιανо́ς [17].

Светоний, плохо разбиравшийся, подобно большинству своих сограждан, в религиозных вопросах, волновавших еврейские колонии в Риме и других местах еврейского рассеяния, куда только проникло христианство, и знавший о распространении новой секты, легко мог приписать именно ей и ее основателю волнения, возникшие среди римских евреев.

Другое упоминание о христианах у Светония встречается в главе XVI биографии Нерона (54-68). Там, перечисляя некоторые полезные меры, принятые в царствовании этого кесаря, Светоний, между прочим, говорит: « Afflicti suppliciis Christiani, genus hominum superstitionis novae ac maleficae» (Нерон, XVI), то есть: « Были подвергнуты мукам христиане – люди, исповедующие новое и зловредное суеверие».

Без сомнения, Светоний, писавшей немного позднее Тацита (около 120 года) имел в виду то самое гонение на христиан, о котором говорит Тацит, однако он не приписывает, подобно последнему, это гонение желанию Нерона переложить на христиан ответственность за пожар Рима и этим оправдать себя в глазах народа. Тем не менее, подобно Тациту, он считает новую секту зловредной, не объясняя, однако, на чем основано его осуждение.

Более вдумчивое отношение к возводимым на христиан обвинениям, неуверенность в целесообразности огульного их преследования и сознание необходимости разобраться в их действительной виновности встречаем мы у современника  и ровесника Тацита и Светония – Плиния Младшего.

ПЛИНИЙ СЕКУНД МЛАДШИЙ


Он родился около 62 года и был усыновлен своим дядей, известным натуралистом Плинием Старшим, братом его матери. Воспитателем его был полководец, а потом консул Виргиний Руф, а учителем философии – стоик Евфраст. В своих письмах он подробно рассказывает о гибели своего дяди при извержении Везувия в 79 году, когда погибли Геркуланум и Помпея. Вступив в общественную жизнь в качестве оратора и адвоката, он быстро достиг должности претора, а потом и консула. В 113 году он был назначен пропретором Понта и Вифинии, лежавших на южном берегу Черного моря, и оставался в этой должности два года (113-115).


От него остались Панегирик императору Траяну и сборник писем в девяти книгах. Последняя книга содержит письма, или донесения, посланные им императору Траяну во время его управления в Понтийской провинцией, а также и ответы Траяна. Письмо №97 касается вопроса о христианах, число которых быстро росло в управляемых Плинием областях, и особенно в Вифинии, лежавшей вблизи тех местностей, где 55 лет перед тем проповедовал Апостол Павел. Враждебное отношение христиан к государственной религии возбуждало в римских кругах большую тревогу. Конечно, она обуславливалась не столько религиозным чувством, сколько политическим соображениями. Поклонение богам, религиозный культ, воздаваемый императорам, считались, так сказать, признаком политической благонадежности. Римские правители со всей строгостью применяли декреты, воспрещавшие нелегальные сообщества (гетерии), и жестоко преследовали нарушителей. Таким же образом поступал и Плиний во вверенной ему провинции. Встретив там многочисленных последователей нового религиозного учения, с которыми ему перед этим не приходилось , как он признается, иметь дело, он сначала прибегает по отношению к ним к самым суровым мерам, не останавливаясь ни перед пытками, ни перед смертной казнью. Но так как эти меры оставались малодействительными, то в нем зарождается сомнение в правильности проводимой им политики, и вот он обращается за инструкциями к самому императору. Привожу перевод этого письма полностью.

Считаю своим священным долгом, Государь, докладывать тебе обо всем, в чем я сомневаюсь, ибо чем можно лучше устранить мои колебания или рассеять мое невежество? Я никогда не участвовал в процессе над христианами и потому не знаю, какие их действия и в какой степени подлежат немедленному наказанию и какие требуют расследования. И немало я колебался, спрашивая себя, надлежит ли принимать во внимание возраст обвиняемого, или должно одинаково относится к юноше и старцу; надлежит ли простить раскаявшегося, или следует считать, что то, кто раз сделался христианином, отречением искупить вины уже не может; наконец, что именно требует наказания: само ли название христианина даже при отсутствии преступления или только преступления, присущие названию? А тем временем я придерживался по отношению к тем, которых ко мне приводили в качестве христиан, следующего образа действия; я спрашивал их самих, христиане ли они? Признавшихся расспрашивал во второй и третий раз, угрожая им муками; упорствующих приказывал казнить. Ибо я не сомневался в том, что, каковы бы не были их признания, уже самые их упорство и упрямство подлежат, во всяком случае, наказания. Других, одержимых таким же безумием, но состоящих римскими гражданами, я предназначил к отправке в столицу. Вскоре с распространением преступной секты ее проявления, как это обыкновенно бывает, сделались разнообразнее. Появилась анонимная книжка, содержащая имена многих, причастных к христианству, но они [ допрошенные] это отрицали, заявляя, что никогда не были христианами и, следуя моему примеру, призывали богов и чтили твое изображение (которое я по этому случаю велел принести вместе со статуями богов) курением фимиама и возлиянием вина; при этом они злословили Христа, к чему, как говорят, никак нельзя принудить тех, кто на самом деле христиане. Поэтому я счел возможным их освободить. Некоторые, указанные доносчиками и сперва признавшие себя христианами, стали после утверждать, что они престали быть таковыми, кто за три или более лет, кто даже за 20 лет перед этим. Все они преклонились пред твоим изображением и статуями богов и отвергли Христа. Впрочем, они утверждали, что вся их вина, все их заблуждения заключались лишь в том, что в назначенный день на рассвете они сходились, поочередно обращались с молитвами ко Христу как к богу и не только делали не делали чего-либо преступного, но, наоборот, давали обет не присваивать себе чужого, не предаваться блуду, не обманывать, не злоупотреблять чьим-либо доверием. После этого они расходились и потом снова собирались для принятия пищи, общей для всех и самой простой. Они уверяли, что и от этого отказались после моего эдикта, которым, согласно твоим приказанию, я воспретил всякие сборища. Однако я счел необходимым подвергнуть пытке двух служанок, о которых мне донесли как о церковнослужительницах, чтобы узнать от них всю правду. Но я ничего нового не узнал: их показания лишь утвердили во мне убеждение в зловредности и чрезмерности этого суеверия. Поэтому, отложив дальнейшие рассуждения, я решил обратиться за указаниями к тебе. Дело это требует, как мне кажется, всестороннего обсуждения, особенно ввиду опасности, которая угрожает и будет угрожать весьма многим, независимо от возраста, состояния и пола, так как означенное суеверие, подобно заразительной болезни, распространяется не только в городах, но и в деревнях. Впрочем, возможно еще, казалось бы, с этой заразой бороться и ее приостановить, ибо не подлежит сомнению, что храмы, почти было опустевшие, теперь стали опять наполняться молящимися, что торжественные жертвоприношения, давно уже не совершавшиеся, начали снова привлекать народ, что отовсюду стали вновь приводить жертвенных животных, на которых в последнее время весьма редко встречались покупатели. Из сего можно заключить, что люди в массах способны исправиться, если только дать им возможность раскаяться»[18].

 

Хотя выражение Плиния: «superstitio prava et immodica»[19] - не менее резко, чем выражение Тацита: «superstitio exitiabilis» - и Светония: «superstitio maleficа»[20], руководимые пресвитерами, существовали в Понте и в Вифинии еще во времена Апостолов, как это можно заключить из некоторых указаний I Послания святого Петра (1 Пет. 1, 1; 5, 1, 13). Последние строки письма, находящиеся в противоречии с остальным его содержанием и в которых указывается на признаки возрождения упавшего было под влиянием христианства языческого культа, были, вероятно, прибавлены Плинием лишь с целью закончить свое донесение приятной для Траяна вестью.


Сохранился также и любопытный ответ Траяна на письмо Плиния: « Ты держался правильного образа действий, любезный Секунд, при расследовании виновности тех, о которых тебе доносили как о христианах. Ибо по отношению к этим людям нельзя руководствоваться какими-либо твердо установленными правилами. Подробные расследования излишни: если донос подтверждается, наказание обязательно, но с тем, однако, чтобы тот, кто отречется и докажет на деле молитвенным обращением к нашим богам, что он не христианин, мог раскаянием заслужить прощение, какие бы на нем не лежали подозрения в прошлом. На основании же лишь одних анонимных доносов никого осуждать отнюдь не следует, ибо это служило бы весьма дурным примером и не отвечало бы духу нашего века».


Несмотря на то, что Траян принадлежал к числу наилучших римских кесарей и, невзирая на умеренный тон его ответа, он, как мы видим из его письма, разрешает Плинию миловать лишь тех христиан, которые публично отрекутся от своей веры и сделаются, таким образом, ренегатами. Целых два столетия должны были пройти, прежде чем принцип веротерпимости с изданием Миланского эдикта Константином Великим )313 год), не получил в отношении христиан официального признания.


Теперь следует ещё остановиться на двух писателях-философах II века, убежденных противниках христианства: Лукиане и Цельсе. Труды их (написанные по-гречески) относятся ко второй половине II века, когда христианство уже широкой волной распространялось в народных массах Сирии и Малой Азии, когда рассказы о жизни и учении Спасителя, передававшиеся сначала устно в так называемых λо́γοι, кратких изречениях или памятках, приняли более определенную форму в повествованиях Евангелистов, когда начали определяться и самые догматы христианского вероучения, получившие окончательную формулировку на Вселенских Соборах. Лукиан и Цельс относятся к проявлениям христианства как мыслители-философы, с любопытством наблюдающие за новыми течениями религиозной и философской мысли и считающие своим правом подвергать их критике, подчас даже и очень резкой.

 

однако в вопросах, которые Плиний ставит Траяну, просвечивает надежда получить от последнего разрешение впредь относиться к христианам с большей объективностью. В средние века было распространено даже поверье, ни на чем, впрочем, не основанное, что Плиний сам тайно принял христианство. Заслуживает внимания тот факт, что Плиний говорит о христианах, как о сообществе, уже императору хорошо известном: он не считает нужным сообщать Траяну о происхождении этой секты и о том, кто был ее основателем. Как явствует из письма Плиния, христиане в управляемых им областях составляли уже организованные общества и церкви: они собирались в определенные дни либо для общей молитвы и покаяния, либо для принятия пищи, а из I Послании к Коринфянам, мы узнаем, что во время таких собраний совершалось Таинство Евхаристии (1 Кор. 11, 20-34). Плиний говорит также о двух церковнослужительницах (так я перевожу слово « ministrae » ), которых он подверг пыткам, - вероятно, они были диаконисами местных церквей, подобно Фиве, диаконисе церкви Кенхрейской, о которой упоминает Апостол Павел в Послании к Римлянам (Рим. 16, 2).
Следует, однако, заметить, что христианские церковные общины,

 

 

ЛУКИАН


Лукиан, живший между 130 200 годами, был родом из города Самосаты на берегу Евфрата. Он дает о себе некоторые биографические сведения в диалоге «О сновидении». Сначала он поступил в ученики к своему дяде, скульптору в Самосате, но, будучи им подвергнут суровому наказанию за разбитую мраморную доску, бросил скульптуру и, изучив юридические и словесные науки, стал ритором-адвокатом и поселился в Антиохии.  Он объехал Малую Азию, Македонию, Грецию, Италию, Галлию, останавливаясь в городах и выступая в качестве оратора. Но вскоре и ораторское искусство показалось ему суетным. Он обратился к философии и посвятил себя борьбе с пророками, невежеством и суеверием. В своих сочинениях он бичует нравы и предрассудки современного ему общества, начиная с простого народа и кончая высшими классами, не щадя ни приверженцев ни официального культа, ни некоторых из своих собратий-философов. Его любимое оружие – ирония, сатира, сарказм, и он владеет им в совершенстве. В диалоге «Любитель лжи» (Φιλоψευδήζ), в которой он осмеивает веру в приведения и чудеса, упоминается сириец из Палестины, изгоняющий демонов и исцеляющий эпилептиков (Φιλоψευδήζ, 16). В рассказе « О смерти Перегрина» (Пερἰ τἦζ Пερεγρἰυоυ τελευτἦζ) он прямо говорит о христианах и основателе их вероучения.

 

В лице Перегрина изображен человек честолюбивый, лицемерный и меняющий свои убеждения так же легко, как мифический Протей менял свой внешний вид. Вращаясь в Палестине среди христианских иереев и книжников, он изучает их религию, становится их последователем, толкует их книги и даже пишет в их духе. Вскоре он становится человеком, особенно почитаемым среди христиан. Они провозглашают его своим законодателем, предводителем и пророком и «почитают его как бога». « Так, до сего времени, - поясняет Лукиан, - они чтут того великого мужа, который был распят в Палестине за то, что ввел в жизнь этот новый культ». Местные власти сажают Перегрина в тюрьму, но это только увеличивает в глазах христиан его авторитет. Попытавшись и потеряв надежду его освободить, они всячески стараются ему услужить. Вдовы и сироты стекаются к тюрьме с утра, а те, кто поважнее, подкупив стражу, проникают в тюремное здание и проводят с ним ночи. Из разных концов Азии приходят посланцы то христиан, чтобы ему помочь и утешить. Его поклонники говорят проповеди, приносят всякие яства, а равно и деньги, так что Перегрин, прибавляет Лукиан, благодаря своим узам составляет себе немалый доход. Далее Лукиан так характеризует христиан: «Эти безумцы, - говорит он, - убеждены, что они бессмертны, что будут жить вечно. Поэтому они презирают смерть и идут на нее добровольно. Их первый законодатель им внушил, что все они друг для друга братья с тех пор, как они отреклись от эллинских богов. Они обожают своего распятого мудреца (σоφιστήυ – А.Б.) и живут по его закону. Они с презрением смотрят на земные блага и считают их общим достоянием. Но это учение ни на чем не основано. Достаточно какому-нибудь обманщику, желающему использовать положение, прийти к ним [ и объявить себя христианином ], чтобы сразу разбогатеть, что нисколько не мешает ему смеяться в глаза этим простакам» (13).

Освобожденный из заключения правителем Сирии и окруженный заботами христиан, Перегрин объезжает Египет, Италию, Грецию (где пытается вызвать возмущение против римлян). Кончается рассказ тем, что Перегрин, жаждущий мученической смерти, но лишь для того, чтобы прославиться в глазах толпы, бросается в горящий костер во время Олимпийских игр.

В этой сатире отмечу только то, что христиане считали материальные блага общим достоянием, что отвечает словам «Деяний»: « Никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее». (Деян. 4, 32).

У Лукиана есть еще одно любопытное место, где упоминаются христиане. Оно содержится в рассказе «Александр, или Лжепророк», героем которого является Александр родом из Абонотиха ( на южном берегу Черного моря), человек крайне порочный, воспитанник врача-шарлатана из семьи знаменитого Апполоня Тианского. Этот Апполоний, живший в I веке нашей эры, слыл за мудреца, пророка и чудотворца. Как видно из его биографии, составленной около 180 года Филостратом, ему приписывались разные чудеса, между прочим, воскрешение умершей девушки-невесты (IV, 45). Сочинение Филострата, в котором подробно описываются странствования Апполония по всему известному древним миру от Атлантического океана до Индии и порогов Нила, представляет собой один из любопытнейших памятников общественной жизни и быта того времени. Александр Лукиана, подражая Апполонию, желает, чтобы его также считали человеком необыкновенным, обладающим даром прорицания и находящимся в сношениях с небожителями ( он утверждает, например, что матерью его дочери была богиня Луны (34). Но, тогда как Апполоний в изображении Филострата действительно является мудрецом и как бы сверхчеловеком, Лжепророк Лукиана лишь самозванец и обманщик. Он вводит для своих последователей особый религиозный ритуал, сопровождаемый мистериями и оргиями. Описывая их, Лукиан говорит дословно следующее: «В первый же день [ мистерий ] давалось такое приказание: « Если какой-либо атеист, или христианин, или эпикуреец придет смотреть на оргии, то должен быть изгнан; всякий же верующий в Бога  пусть будет радушно принят и посвящен». Немедленно первых прогоняли. «Долой христиан!» - провозглашал Лжепророк. «Долой эпикурейцев!» - подхватывала толпа (38).

В этой выдержке любопытно, что христиане приравниваются к атеистам[21] и эпикурейцам. Как тем, так и другим противопоставляются люди, «верующие в Бога» (термин «Бог» в собирательном смысле вместо «боги» встречается у Филострата, Цельса и др.).

Впрочем, надо заметить, что в данном месте Лукиан говорит не от своего имени, а лишь приводит изречение Лжепророка.

 

ЦЕЛЬС

Современником и другом Лукиана был Цельс, которому Лукиан посвятил вышеуказанный рассказ «Лжепророк». О его жизни мы ничего не знаем, и ни один из его трудов не сохранился. Однако из книги знаменитого Оригена (185-23) «Против Цельса» нам известно, что Цельс в своем труде «Правдивое слово» (Αληυής λόγоς) резко нападал на христианское вероучение. Ориген, возражая Цельсу, приводит многочисленные и местами пространные выдержки из его труда, из которых явствует, что Цельсу были хорошо известны Евангельские повествования о жизни, страданиях, Воскресении и явлениях Спасителя. Полемизируя с христианами, он отвергает учение о Богочеловеке, отрицает в жизни Христа все чудесное, противопоставляя Ему мудрецов и подвижников древнего мира, указывая на превосходство греческой философии над христианством и т.д. Он обвинял даже христианских редакторов в умышленном искажении истины, говоря, что они «по три, по четыре и более раз переделывали первоначальный евангельский текст (μεταχαράττειλν έκ τῆς πρώτης γραφῆς τό εὖαγγέλιον καί  μεταπλάττειν) для того, чтобы иметь оружие для возражения своим оппонентам»[22].

 

Но как бы враждебно ни относился Цельс к христианскому вероучению, он в отличие от других названных мною писателей, видимо, старался изучить его по письменным источникам, хотя он понимал это учение лишь формально, не уяснив себе ни его морального содержания, ни его общечеловеческого значения. Во всяком случае, из того обстоятельства, что Ориген посвятил опровержению Цельса объемистый труд в восьми книгах, можно заключить, что христианские богословы считали Цельса серьезным противником.

 

К сожалению, в приводимых Оригеном цитатах из Цельса почти не встречается интересующих нас сведений об образе жизни христиан, об их обычаях ил о терпимых ими гонениях. Укажу лишь на две цитаты, из которых видно, что Цельс, основываясь, по-видимому, на собственных наблюдениях, иронизирует над христианскими проповедниками, ведущими пропаганду в народе и отдельных семьях.

 

В одном месте Цельс приписывает проповедникам такие выражения, в которых нельзя не усмотреть либо полного непонимания, либо умышленного искажения их слов. Вот этот отрывок: « Многие анонимные проповедники, пользуясь каждым удобным случаем, учат в храмах или вне храмов без малейшего стеснения. Другие обходят места и расположение войск, собирают пожертвования и говорят толпе, делая телодвижения, как одержимые духом пророчества ( κινoῦνται δῆθεν ώς θεσπίζoντες). Они обыкновенно выражаются так: «Я – Бог», или «Я – сын Божий», или «Я – Божественный Дух», или «Я прихожу, ибо миру суждено погибнуть, и вы, люди, погибните из-за своих грехов. Но я желаю вас спасти, и вы снова меня увидите возвращающимся с небесными силами. Блажен, кто теперь меня чтит; всех же других я ввергну в вечный огонь с их странами и городами. Тщетно станут раскаиваться и стонать те, кто не верит в ожидающие их кары, но я сохраню навек тех, кто мне верит». К таким заманчивым обещаниям (продолжает Цельс. – А.Б.), они присоединяют и другие  - непонятные, фантастические, таинственные и до того безрассудные, что даже ученый не мог бы найти в них смысла. Но они открывают широкий простор произвольным и лицемерным толкованиям любого глупца или обманщика» ( Против Цельса», VII, 9).    В другом месте Цельс рисует, не менее тенденциозно, проникновение христианского ученого в среду зажиточной христианской семьи. Он особенно негодует на то, что проводниками нового учения являются люди невежественные и грубые, большею частью простые ремесленники и рабочие. Привожу это место в передаче Оригена: «В частных домах можно встретить чесальщиков шерсти, кожевников, валяльщиков, людей невежественных и невоспитанных, которые в присутствии домохозяина, человека опытного и рассудительного, не смеют пикнуть ни слова. Но когда им удается застать одних детей или женщин, у которых не более ума, чем у них самих, то они начинают рассказывать им небылицы. «Не следует слушать, - говорят они, - ни отца, ни наставников, им одним следует верить. Отец, наставники – не в здравом уме, заняты пустыми бреднями и не способны ни на что хорошее». Лишь они одни ( то есть проповедники.  – А.Б.) знают, как надо жить; поверив им, дети и себе, и всей семье принесут счастье. Но появись только, пока они так говорят, один из наставников, кто поумней, или сам отец, то робкие сейчас же умолкают; более же дерзкие продолжают на ухо убеждать детей сбросить с себя иго, нашептывая им, что в присутствии наставников или родителей они не могут да и не желают их чему-либо учить, боясь подвергнуться расправе этих грубых и погруженных в пороки людей. Если же дети хотят знать правду, пусть бросят отца и наставников и придут в женскую половину, или в лавки кожевника, или валяльщика – там их научат всему, что надо, чтобы достигнуть совершенства. Вот к атким приемам убеждения прибегают эти люди» («Против Цельса», III, 55).


До какого абсурда доходили нападки на христиан, можно усмотреть из отзыва латинского писателя второй половины II и начала III века Минуция Феликса, христианина, который в рассказе «Октавий» воспроизводит религиозно-философский спор между двумя его учеными друзьями, язычником Цецилием и христианином Октавием. Цецелий, веря всем нелепым слухам, ходившим о христианах, их нравах и обрядах, ссылается, между прочим, на свидетельство римского оратора Корнелия Фронтона о тайных собраниях христиан, сопровождавшихся развратом (гл IX, 3). Этот Фронтон, родом из Цирты в Нумидии, которого Цельс называет «Cirtensis noster» (гл IX),
был воспитателем Марка Аврелия и известен своим красноречием. От него сохранились сборники писем к императору Антонину Пию, Марку Аврелию и другим лицам, а также некоторые отрывки, но текст его речи, на который ссылается Цецилий, до нас не дошел. Я не привожу здесь обвинения Фронтона ввиду их нецензурного содержания; скажу только, что они весьма сходны с теми обвинениями в коллективном разврате, которые в наше время предъявляют к некоторым русским сектантам. Мало того, Цецилий приписывает также христианам и ритуальные убийства детей, подробно описывая, как совершается этот преступный обряд[23].

 

Со своей стороны Октавий, возражая Цицилию, доказывает всю нелепость распространяемых о христианах басен, после чего Цицилий, убежденный словами Октавия, становится христианином.

 

К числу суждений нехристиан II века о христианах могут быть отнесены также мысли, выраженные в письме императора Адриана к проконсулу Азии Минуцию Фундану (см. Приложение 1) и в заметке императора Марка Аврелия о готовности к смерти ( см. Приложение 2). Я не буду останавливаться ни на донесении якобы раскаявшегося Пилата Императору Тиберию, на которое, по-видимому, ссылаются Евсевий[24] и Тертуллиан[25], ни на так называемых «Деяниях Пилата»[26], ходивших по рукам в двух версиях: одной, до нас не дошедшей, враждебной христианству, которую уже Евсевий считал подложной («Церковная история», I,9; IX,5), и другой, апологетической, сохранившейся в апокрифическом Евангелии Никодима и представлявшей собой подробный рассказ о суде над Спасителем (на эту последнюю версию, по-видимому, ссылаются святой Иустин[27] и святой Епифаний[28]), так как перечисленные произведения признаны теперь апокрифическими и написанными гораздо позднее. По той же причине не останавливаюсь ни на переписке между Сенекой и Апостолом Павлом, о которой упоминает святой Иероним (IV век) и которая побудила последнего отнести Сенеку к числу христианских авторов, ни на письме Лентула Римскому сенату, содержащем описание наружности Спасителя и которое, по-видимому, относится к XIII столетию. Но подлинных свидетелей достаточно, чтобы раскрыть всю несостоятельность теоретических построений некоторых современных исследователей, таких как Drews, Sweitzer, Ebert и других, отрицающих историчность, если так можно выразиться, личности Спасителя. Отвергая a priori все сверхъестественное и не признавая за Евангелиями значения исторических документов, эти исследователи пытаются придать повествованиям о земной жизни Спасителя характер какого-то мифа, выросшего на почве иудаизма под влиянием пророчеств о Мессии и внушенного потребностью заменить этику и идеалы Ветхого Завета другими, более высокими, отвечающими новым духовным запросам человечества.

 

Однако эти исследователи обнаруживают полное бессилие, когда стараются опорочить подлинность тех свидетельств о Христе как исторической личности, которые мы встречаем у нехристианских писателей того времени, оставшихся верными религиозному мировоззрению своих предков и относившихся к христианству либо с равнодушием, как Иосиф Флавий, либо с враждебностью, как Тацит и даже Плиний, либо, наконец, с презрительной иронией, как Лукиан и Цельс. С этой точки зрения свидетельства названных писателей также заслуживают особого внимания историков христианства.

 

 

Приложение 1

 

ПИСЬМО ИМПЕРАТОРА АДРИАНА (117-138) К ПРОКОНСУЛУ АЗИИ ФУНДАНУ

Святой Иустин, «Апология», I, 68, 69 и Евсевий, «Церковная история», IV, 8,9


Я получил письмо от славного Серения Граниана, твоего предшественника[29]. Дело, как мне представляется не может остаться без расследования, дабы не смущать невинных и не давать широкого простора клеветникам. Если среди жителей управляемой тобой области есть люди, которые имеют серьезные обоснования обвинять христиан пред судом, то пусть они только к суду и обращаются, воздерживаясь от пустых жалоб и выкриков. Было бы гораздо лучше, чтобы в таких случаях ты сам разобрал дело. Если кто обвиняет христиан и докажет, что они нарушили законы, то карай их соразмерно тяжести их преступления. Но, во имя Геракла! Если кто сделает умышленно ложный донос, то произведи основательное расследование и подвергни доносчика наказанию соответственно злостности его умысла.

 

 

Приложение 2


ОТЗЫВ ИМПЕРАТОРА МАРКА АВРЕЛИЯ (161-180) О ХРИСТИАНАХ

«Наедине с собой», XI, 3


В этом месте Марк Аврелий, говоря о настроении души, «всегда готовой отделиться от тела, чтобы погаснуть, рассеяться, либо продолжать жить», замечает: «Я разумею готовность, вытекающую из собственного убеждения, а не только из желания быть в оппозиции, как у христиан; надо, чтобы это был поступок обдуманный, серьезный, способный убедить других, без примеси ненужного трагизма».

Такое же осуждение жажды мученичества мы находим у Эпиктета (Arriani Dissertationes Epicteti, VI, VII, 6)  и у Элия Аристида (Orato, XVI), а также в вышеприведенном рассказе Лукиана «О смерти Перегрина».

 

 

 

 


Примечания:

1. Его цитирует и Евсевий в «Церковной истории» (I, II).

2. « Иудейская археология», XVIII, 5.

3. См.: «Мф. 14, 1-6; Мк. 6, 17-18; Лк. 3, 19-20.

4. См.: «История Иудейской войны», VII, 6, 2.

5. «Иудейская археология», XVIII, 3.

6. Etudes Juives, 1987, t. XXXV, p. 13.

7. Кн. I,II.

8. III, 5

9. Гл. XIV

10. In Josephos

11. Хронограф, Х.

12. «История Иудейской войны», II, 9,3.

13. См.: Frankfurter Zeitung. 13 Dec. 1925; Revue Cathoique. 22 Jun. 1926.

14. См.: Мф. 26, 34; Мк. 14, 30; Ин. 18, 3.

15. ХХ,9,1. Святой Иероним, цитирующий этот отрывок («О знаменитых мужах», II), пользовался несколько другой его редакцией, согласно которой убиение Иакова объяснялось не нарушением закона, а отказом публично отречься от Христа как Сына Божия.

16. См.: Batiffol. Eglise Naissante. P. 23.

17. См.: Renan: St. Paul. P. 362.

18. Письмо Х, 97.

19. Зловредное и чрезмерное суеверие (лат.).

20. Гибельное суеверие (лат.).

21. Элий Аристид, греческий оратор I века, отзывается о жителях Палестины как о безбожниках.

22. Ориген. Против Цельса, II, 27.

23. Указание на то, что христианам приписываются означенные преступления, встречаются и у Тертуллиана, который о них подробно говорит в двух своих трудах («Апология», VIII), « К язычникам», VII). Сопоставление текстов Тертуллиана и Минуция Феликса 9»Октавий» IX) наводит на мысль, что нападки Фронтона были Тертуллиану хорошо известны.

24. «Церковная история», II, 2.

25. «Апология», 21.

26. Acta Pilati. Patrologia Orientalis, Didot, 1913, Apocryphes coptes, II, IX, 2. Harnack, Pilatusschrift, Altchristiche Littratur. Vigouroux, Dictionnaire de la Bible, II, 2116.

27.«Против ересей», L.

28. «Апология», XXXV, 48.

29. Письмо это, в котором проконсул Граниан, вероятно, подобно Плинию, просил императора дать ему инструкции, как поступать с христианами вверенной ему области, к сожалению, до нас не дошло.