.. Чтения Полезное чтение В.Королева СВЕТ РАДОСТИ В МИРЕ ПЕЧАЛИ (часть 1)

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф

СВЕТ РАДОСТИ В МИРЕ ПЕЧАЛИ (Часть 1)

Блаженный старец и исповедник веры, митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф (Иван Михайлович Чернов) родился в Белоруссии, в г. Могилеве-на-Днепре в семье военного 2 (15) июня 1893 года, в день памяти великомученика Иоанна Нового, Сочавского, в честь которого и был назван во святом крещении Иоанном. О том, как проходило его детство, юность, о самых знаменательных и памятных событиях своей жизни владыка Иосиф, бывало, сам рассказывал своим духовным чадам, гостям и почитателям. И его рассказы с достаточной полнотой передают те устремления его души, которые с самого детства пытался воплотить в своей жизни будущий Святитель и которые с раннего возраста были неразрывно связаны с тем, что в дальнейшем станет смыслом всей его жизни — жизнью в Церкви Христовой. Поэтому мы и даем возможность владыке Иосифу самому рассказать о себе.

ДЕТСКИЕ ИГРЫ

«Мой отец — военный человек. Мой отец старообрядец, сын купцов саратовских, у которых были свои торговые ряды на нижегородской ярмарке. Мой отец служил в Белоруссии на военной службе и прослужил там 17 лет. Он съездил на Волгу, женился, привез себе жену, Евдокию Яковлевну, и она родила ему меня. Потом она умерла1, и отец мой женился на белоруске, очень доброй девушке. Очень красивой, как крымская розочка. Ему было тогда, кажется, около сорока. Отец мой крестился по-старообрядчески. Отец мой не принимал Православия. Но меня крестил уже в православной церкви протоиерей Пигулевский, 161-го Александропольского полка, 7-я рота. Так я и воспитывался в роте. И когда отец женился на белоруске, которую он очень любил и она его любила и ревновала, я все время жил в роте.

Я — сын роты, сын солдат2. С рук на руки, с рук на руки, Ванюшка да Ванюшка, да Ваня, да Ваня. И все офицеры меня знали. И командир полка меня знал и подарки мне всегда привозил в роту, когда приезжал посещать таковую»3

Еще четырехлетним ребенком будущий Митрополит полюбил Божественную службу и с детской любознательностью вникал в детали церковного богослужения. Характерен рассказанный им такой случай:

«Праздник Архангела Михаила. Отец мой идет к обедне в Могилевский Кафедральный Собор. По-видимому, это было не в воскресенье, людей было не битком. Мне было четыре года. Бархатные штанишки, сапожки гармошкой, кашемировая розовая рубашка и большая шляпа-бриль с бантом сзади. Хотя ноябрь, но в Могилеве в ноябре еще тепло. Вот идет обедня, вот Великий Вход прошел, быстро закрыли двери алтаря и задернули розовую катапетасму. Я быстренько поднялся на солею и на коленях под двери стал смотреть, что в алтаре делается. Быстро отец подошел, меня схватил: «Ивашка, Ивашка, Иванко, Вашутка, так нельзя, так Боженька не позволит». И все по-хорошему. А когда после молебна кафедральный протоиерей Суторский всем давал крест, то говорит моему отцу: «Михаил Наумыч, твой сын Вашутка очень рано хочет проникнуть в алтарь».

Это я помню как сейчас. Мне было четыре года».

Прошло еще четыре года, и Ваня Чернов впервые попал в монастырь. Произошло это следующим образом:

«Когда мой отец заканчивал семнадцатилетнюю военную службу и по порядку должен был пойти в отставку, он перешел жить в свой дом в Могилеве на Луполове (там часть города такая). И мне пришлось с отцом перейти к мачехе.

Меня, восьмилетнего, товарищи по улице свозили в Архиерейскую церковь. Там в монастыре я засмотрелся: в задней части церкви кто-то стоит. Я обошел, а-а! — это человек, на нем мантия была и клобук. Тут я в монастырь влюбился навсегда. Это была моя первая любовь восьми лет. Полюбил монашество я. Домой только явился — сейчас же оделся в черную юбку со складками, судок синий на голову. И стали мы играть уже в попов и монахов».

Собирая вокруг себя уличных мальчиков, Ваня представлял с ними в детских играх все, что видел в церкви. Однако эти игры заканчивались для него иногда весьма драматически.

«Однажды мать и отец пошли в другой приход, на второй день Троицы, в гости. А я остался один дома. Четырнадцатилетний я был уже мальчик. Мы дружили с еврейскими детьми. Антагонизма не было.

Я «служил», то всех подряд — и своих, и их — «причащал» и всех «исповедовал» — епитрахиль свой на них клал, какой у меня был. И Земка, и Мойша, и Еська, и все эти еврейские дети — и Роза, и Хаичка, и Груночка, и свои — Мишка, Гришка, Васька — все! Это был один приход. Я, конечно, архиерей Могилевский и Мстиславский. Юбку надевал (мамина юбка с сорока складками саккосом служила), утиральник белый — омофор. Если к осени дело шло, мы у соседки тыквы воровали, митры делали. Если зимой, судок у нас был один, синий никелированный, как раз на мою голову.

Так вот, детям говорю: «Хотите в Троицу гулять на чердаке? Собирайся, народ!» Ну, некоторые на чердак сами влезли, а некоторых надо было в корзине поднять наверх, как на Афоне. Там в пропастях земных есть подвижники, которые себя в корзинах на вертушках подают.

И началась «литургия». Какая литургия? У нас дикири и трикири были. Свечи — в монастыре огарки воровали. И вот, когда их зажгли и подали мне, и протодиакон сказал: «Повелите!» — (мы же служили как попало, что помнили), я вышел с дикиря-митрикирями (креста не имели, боялись крест иметь) и говорю: «Призри с небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей... десница твоя...» И в это время, когда я поднял руки «народ» осенить, веники на чердаке загорелись. Веники еще не сухие, но последние листочки уже высохли. И так огонь по всему ряду прошел — пух-пух-пух. Я перепугался, разодрал «ризы своя» и стал быстро эвакуацию делать - детей с чердака спускать. Анечка, девочка, которая часто доносила на нас матери (мы ее просили, умоляли, пугали: маме ничего не говори, мы не гуляли на чердаке в Троицу, пожара не было, я народ не осенял!), — она же маму встретила еще на дороге и все ей рассказала. И сразу били меня. Мать меня очень била. Веревку она промочила в прошлогоднем огуречном рассоле, который коровам давали для аппетита, и стала меня веревкой бить. Я вижу, что дело плохо, — не возьму ли я ее с религиозной точки зрения? Я уже соображал на провокацию маленькую. На колени перед иконой встал, руки поднял. Она по рукам, по рукам. Тогда я скорее руки в штаны спрятал:

«Я только народ осенил, дикирем осенил!» — «Який там народ?» — раз веревкой, раз! «Да народ же стоял — Земка, Еська стоял, стояла Нина, стоял Коля, стоял Миша, стоял Герасим, стояла Роза...» — еще хуже била меня мать.

Тогда мой брат Алексей, который прокурором стал советским, и которого немцы расстреляли (а тогда ему было десять лет)4 , расстегнул пуговицу, к матери подошел и объяснился: «Мама, если ты Ваню бьешь за веру, то и меня побей, я тоже верую в Бога» — ив это время опустил штаны и показал ей заднюю часть. Тут мать остервенела, на Алексея напала. Тогда я быстро вполз под печку и стал дугой в устье печки, откуда выкатить меня кочергой мачеха не могла. В это время пришел отец, и вся эта сцена закончилась. Она молчала, и мы все молчали.

Вероятно, у меня в крови есть что-то природное, старообрядческое, что — я и сам сформулировать не могу, но что-то меня всегда клонило к церкви, к обрядам, к ризам, к судкам, горшкам, к юбкам старым, которые я на себя надевал, все изображал, что я... ну, архиерей, конечно, Могилевский. На тарандычке меня иногда везут по улице, следом дети бегут.

— А-а-а, — звонят везде! А я сижу и народ благословляю, как владыка Питирим. ..

А раз на кабане поехал к Бондаревым всенощную служить, но ворота у Бондаревых не открыли, а только калитку. И об косяк так ударил правое колено, что две недели я лежал. Вот служение архиерейское было мальчишки в 14 лет.

Значит, такая жизнь была, совершенно другой психологии все, все, все. Как теперь я вижу — дети играют в разные игры, всегда вспоминаю себя. Как иногда крестным ходом по улице шли. Подсолнухи вырвем с корнем — это рипиды, кукурузину вырвем жезл. Ну идем, человек двадцать, по улице и поем. Что мы могли петь? «Тон деспотен...», или «поя-поя-поя», или еще что-нибудь такое. Вся ценность в том, что мы с еврейскими детьми не дрались, дружили. И они любили меня. И когда я после окончания пребывания в лагерях приехал в Могилев уже архиереем (при митрополите Питириме Минском5 , который дал мне прослужить три службы), так вот, все эти евреи, которые были тогда детьми, а теперь стали такими же старыми, как и я, приглашали меня в гости и угощали самым вкусным и лакомым кусочком у евреев — фаршированной щукой. Там многие евреи, уцелевшие от меча Гитлера теми или иными путями, меня вспоминают. Вспоминают, как руку мне целовали, как я их благословлял, маслом помазывал. Раввин кричал на нас тогда, а мы — мы же дети, играем — kinder spielen. Это будет — дети играют. А когда еврейки приходили, матери жаловались, что я их детей помазывал вонючим маслом с лампадки, мачеха моя успокаивала: «Сарочка, Груночка, чово вы ругаете, хай дети играют, в попы, в дьяки, в раввины, в солдаты, только б не бились». Потому что антагонизм был с евреями после 1905 года, особенно в Белоруссии. Киндер шпилен... Вот такие детские игры».

Несмотря на некоторые шалости, допускаемые Ваней в своих детских играх, сострадание и христианская любовь к человеку, в зрелом возрасте возросшие в душе митрополита Иосифа до совершенных пределов, и ответственность за каждый совершенный им поступок были присущи ему также с детства. И в дальнейшем он старался послужить для каждого человека:

«Та женщина, которую мы обижали, у которой тыквы воровали — митры делали, она всегда меня проклинала: «Чтоб тебя мать на куст положила! Чтоб тебя мать на кладбище снесла!» Мы мало обращали внимания на проклятия. А когда я получил священный сан, то вот на каждой проскомидии ее поминаю за то, что мы ее обижали, за то, что она нас проклинала. Я все время, 50 лет уже тетю Домну поминаю, поминаю Трофима, Домну, Марию-дочку... За тыквы и кабачки, которые мы воровали для игрушек».

 

 

1 Владыка рассказывал, что он помнит, как хоронили его родную мать: «Я на плетень забрался и смотрел, как ее несли и пели: «Святый Боже...» Мне было тогда три года».

2
«Мои детские уши слышали в солдатских казармах все, — говорил Владыка в последующем, — но, по милости Божией, никакая зараза ко мне не пристала».

3
Здесь и далее воспоминания митрополита Иосифа воспроизводятся по магнитофонной записи.

4 Владыка Иосиф имел двух братьев: средний Алексей и младший Яков — и сестру Анну. Анна умерла в юном возрасте, Алексей был расстрелян немцами в годы войны вместе с двумя сыновьями.

5 Речь идет о митрополите Питириме (Свиридове), с 1947 по 1959 год находившимся на Минской и Белорусской кафедре.

 

 

МАЛЬЧИК СО СВЕЧОЙ

«Брат моего отца не захотел быть сыном нижегородского купца-старообрядца и приехал из Саратова в Могилев, где отец мой проходил сверхсрочную службу. Быстро нашел себе место курьера в гимназии, а потом уже перешел к директору на квартиру. Директор гимназии Свирелин Иван Иванович, сын Владимирского архиерея, имел генеральский чин. Так вот дядя мой был у него сторожем. Поскольку дядя мой был у него, то я у дяди бывал. Постольку поскольку мой сверстник Володя Свирелин был единственный сын директора и знал мою наклонность к церкви и что я полюбил монашество (мой дядя говорил ему про меня), они пригласили меня на елку. И, взявшись за руки с дворянами-детьми, разбив хлопушку и облачившись в костюм, который был в хлопушке, ходили кругом и что-то пели. Я не умел петь. И все же Володя Свирелин меня очень полюбил. Дядя испросил, чтобы я яблоки собирал в саду, чистил их и нанизывал на нитку сушить. Привлек на работу наполовину с игрой. И Володя мной заинтересовался. А потом мы с Володей подружились и стали чуточку в священников играть. Служили на гимнастической трапеции, что в саду стояла, — это амвон был. А потом Володя попросил папу и священника отца Стефана Лазарева (который впоследствии был у меня секретарем в Ростове-на-Дону, когда я стал архиереем. Вот какие у Бога чудные вещи!) разрешить нам пономарить. Отец-директор сказал Лазареву: «Отец Стефан, мой сынишка с Ваней Черновым хотят пономарить, не возбраняйте им». Тогда были сшиты два бархатных малиновых стихарика, выточены в ремесленном классе дубовые свечи и окрашены в желтый цвет под воск. Я их обвертел золотом, и мы с Володей пономарили. Суббота. Всенощное бдение. Поют догматик. Делаем малый вход. Мы впереди идем с двумя свечами, и батюшка идет с кадилом. Потом мы останавливаемся друг против друга. Батюшка: «Благослови святый вход». И кадит иконы, нас кадит, мы молча кланяемся ему, кланяемся друг другу. Все это учебной корпорации и всем нам очень нравилось. Директора сын с племянником сторожа пономарили.

Вот 23 ноября — престольный праздник Александра Невского. Гимназия Александровская в честь императора Александра и церковь Александра Невского. Вот встретили архиерея, архиепископа Стефана (очень суровый был человек, очень суровый), все чин чином, протодиакон вместе с Лазаревым начали всенощную как обычно, архиерей отчитал светильничные молитвы, на вход «и ныне» мы зажигаем свои свечи, протодиакон идет с кадилом, отец Стефан идет, и мы идем, как полагается, расходимся красиво, протодиакон кадит на архиерея: «Ба-са-ви преосвященнейший Владыко святый хо-о-од». Такой был протодиакон, как сейчас помню, с низким басом. Потом протодиакон проревел: «Премудрость, прости», пошел в алтарь на Горнее место, отец Стефан поцеловал иконочку (благословлять же нельзя — архиерей) и нам поклонился. А мы ему поклонились. А у меня из подрясника ноги голые и цыпки. Забыл сапоги в саду! Отец Стефан побелел! Отец Стефан потерял лицо! Как он дошел до Горнего места — трудно сказать. Только на Горнем месте он поклонился архиерею и, как обычно, сказал: «Мир все-ем», и только сказал «Мир всем», протодиакон стал говорить дневной прокимен, а отец Стефан шепотом: «Василий, Василий! Ваньку немедленно вытрясти из Стихаря и выбросить!» Дядя берет меня за шиворот, открывает дверь в коридор, ведёт меня и из стихаря вытряхивает: «Духу твоего чтоб здесь больше не было!» — «Дядя! Я сам уже увидел, да поздно!» Я сам это увидел, да было поздно. Бегали же босиком в саду по траве. А постольку поскольку я все время босиком, так у меня и цыпки были, и кровь текла с ног. И это очень шокировало и директора, и Володю, и дружба вон. Навсегда дружба вон.

Потом в 10-м году я пошел в монастырь, а Володя пошел в университет. Володю после университета война застала. Он призван был в армию младшим морским офицером и от одной немецкой торпеды со всем кораблем был погружен на дно Балтийского моря... Я всю жизнь поминаю Ивана, Марию, Владимира — папу, маму и Володю. Сколько служу — поминаю их за снисхождение ко мне, за то, что они меня допускали в сад и в дом, за то, что я на елке у них был, за то, что пономарил там. Поминаю до сих пор. Как Домну поминаю, что тыквы у нее воровали. Ничего не поделаешь. Та проклинала: «Чтоб тебя мать на куст положила, чтоб тебя мать на кладбище снесла...» Но Господь же знает, что в авансе есть, что будет в авансе. Что за эти тыквы приобрела себе того, кто по законам их поминает. Молится за них. Божественная икономия... Божественная! Бог-то проклятия не принял. Я все рос и рос больше. Я так поминаю, память у меня немножко есть, человек сто каждую обедню. Это все быстро у меня идет, быстро. На проскомидии быстро, на херувимской быстро, на освящении Даров у меня время есть, покуда диакон все прокричит да походит, быстро поминаю всех. Вспоминаешь город, улицы. Город, улицы, где бывал. Сразу город берешь, Калинин берешь и калининские улицы, где бывал, где жил, у кого бывал. Кому я обязан. Кого я обязан поминать. Обязательств много. Перед многими людьми обязательства. Вот такой случай. Когда я ехал однажды из ссылки, на станции Малаши (между Котласом и Кировом есть станция Малаши), и на этой станции я так озяб и побежал с вагона что-нибудь купить, а там ничего нет и все закрыто. Меня увидели, такого перепуганного лагерника. Хозяйка буфета побежала к себе за дверь и оттуда принесла мне горячий-горячий кусок хлеба и яблоко... Теперь все время поминаю. Я и имя ее не знаю. Поминаю вот так: воображаю ее картинно: «Помяни, Господи». Меня это очень у-до-вле-тво-ря-ет. Духовно удовлетворяет.

И когда, уже в 32-м году, мне надо было посвящаться в архиереи (сослали тогда архиепископа), отец Стефан Лазарев был в это время секретарем епархиального управления. И вот отец Стефан узнал всю мою историю, вспомнил, кто я (когда я еще Ванькой был), и: «О, Боже мой, о, Боже мой! Что же он теперь со мною сделает! Что сделает со мной владыка Иосиф! Я же его велел выбросить из алтаря 25 лет назад!» И отец Стефан говорил мне поздравление в день моего архиерейского посвящения: «Владыка, можно сказать о некоторых моментах из Вашей жизни, которые были на моих глазах?» И очень красиво изобразил: богослужение, малый вход, мальчика со свечей...

Владыка Арсений в свое время говорил: «Ваня, твою благородность только Поселянин описал бы».

 

ЦВЕТЫ ДЛЯ МАТЕРИ БОЖИЕЙ

«Когда был основан Белынический монастырь, я не знаю. Даты его основания нет даже в сборниках описания монастырей. Только это был старинный монастырь. В XVI веке о нем было уже известно. Тогда там была Польша или Литва. В казачьих войсках, которые когда-то давно стояли в этой местности, была икона Божией Матери. И это селение, это местечко, где стояли войска, озарялось каким-то светом от иконы и поэтому называлось оно Белыничи (белые ночи, ничи — по-украински, ничка темная). И вот в этом местечке возник монастырь. Монастырь был православный. А потом этот монастырь вместе с иконою был отнят католиками и папа Римский икону короновал (папа часто короновал иконы — это называлось прославить). Папа дал ей корону и скипетр царский. А потом, когда был раздел при Екатерине и нашли невозможным нахождение костела от костела в 12 километрах (в 12 километрах был костел в местечке Светиновичи), то Белынический костел вместе с иконою отдали православному ведомству.

Икона так и осталась с короной и скипетром. Икону повесили на стену. Чугунную на чугунных подставках вдоль стены сделали лестницу, далее площадка большая, над площадкой икона, и опять вниз лестница — идти прикладываться к иконе богомольцам. Чугунная лестница — площадка — лестница. И здесь же русские сделали алтарь и маленький, в византийском стиле, иконостасик, царские двери, южные и северные двери, обшитые красивым деревом. Со всей церкви видно икону чудотворную. Сюда во время Евхаристического канона уже не допускали никого входить, прикладываться и спускаться. После Евхаристического канона, после того, как игумен причастится, пускали народ.

Копию этой иконы каждый год носили по губернии, по ближайшим к Белыничу уездам. Точную копию этой иконы, с красивым киотом, с красивыми носилками. Народу всегда полно белорусского: подай, Господи, нести эту икону. Приносили ее в Могилев, а из Могилева несли в тот уезд, в который назначено в этом году. В Могилеве встречал её весь народ и войско, все за город выходили. И маленькие дети в красивых костюмчиках, шли с красивыми корзиночками (особенно девочек было много) и бросали к подножию крестного хода цветы. Я тоже занимался тем. Накануне я брал кое-каких мальчикбв, которые посильнее были и постарше, и мы ходили километров за семь в лес. Икону всегда приносили в конце мая. Уже цвел лесной ландыш. Набирали большую корзину ландышей, спускали их на ночь в подвал, а наутро раскладывали ландыши в три корзины — три пункта было, где корзины должны держать хлопцы. Одна корзиночка кончается, пустая отдается, берут полную. И вот как-то один квартал еще остался, а цветов уже не хватает. Что делать? Я говорю: «Матерь Божья, цветов не хватает!» И бросился я на Губернаторскую гору. Цветы побоялся рвать — высекут, так я нарвал всякой зелени — и лопухи, и крапиву, и что хотите понарвал в корзину, и бросал все это до самого монастыря... И когда впервые меня в ссылку посылали, когда из тюрьмы меня вели в вагон... Давно — давно это было, я был тогда игуменом только, в 25-м году, так люди, которые меня знали и мою службу слушали, они всего меня обсыпали — это была осень — белой астрой. Тогда я только вспоминал: вот тебе цветы от Матери Божией. Я шел, а вокруг меня — по пяти, по пяти, по пяти — конвой с винтовками. Я шел тогда и вспоминал — вот сыпятся на тебя цветы Царицы Небесной за тот бурьян, который ты на Губернаторской горе рвал...1 . Воспоминания... Если бы я был писатель, я написал бы. И если бы я был хоть чуточку писатель, я бы в конце концов сырье дал. Так ведь я же не писатель. Я же не писатель, я же не книжный. Так вот говорить немножко можно, а писать — было бы смешно... Опечалились бы те, которые пишут. Сказали бы: «Ты с аулов Есаула-пророка, что ли?» Есаула-пророка...».2



1 Это детское усердие и благоговение перед Царицей Небесной было возвращено владыке Иосифу сторицей: в Алма-Ате на столе в столовой, где обедал он сам и угощал гостей, круглый год стояло более 20 ваз с живыми цветами. И сегодня на его могиле всегда лежат живые цветы.

2 Одна из копий иконы Божией Матери Белынической, принадлежавшая митрополиту Иосифу, в настоящее время находится у Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Она была подарена ему протоиереем Николаем Лихомановым (г. Тутаев), унаследовавшим эту икону от владыки Иосифа.

 

ХОДИЛ ПО КИЕВУ МАЛЬЧИК...

О начале своего образования Владыка всегда вспоминал со свойственным ему юмором:

«В Киеве я был мальчиком восьмилетним. И в Киеве я был в 23-м году. И в Киеве я был во время Великой Русской войны.

Когда немцы ушли с Умани, а я остался жив, и меня арестовали русские и арестованного привезли в Киев. Из Киева меня потащили в Москву на Лубянку. Три раза был в Киеве. Когда мальчиком был — в те отдаленные времена, я ходил тогда во Владимирский собор и в Софийский, и в Лавру, и в Андреевскую церковь ходил. Один мальчик. Ходил по Киеву мальчик...

Так вот идет базар, Бессарабка называется, далее Крещатик, Большая Васильковская, Бибиковский бульвар. Мы жили на Бибиковском бульваре номер три, дом Бернера. Далее переулок Св. Владимира, и вот по этому переулку — университет. Старинный, со старинными колоннами, и окрашен всегда в красный цвет. Как-то я мимо шел, и меня поразила очень красивая мраморная лестница. На ней ковер и шпонки медные. Я посмотрел: яка красива хата! И вошел туда. Откуда ни возьмись, из-под лестницы швейцар с булавой — большой дед с медалями на груди. Я сначала подумал — генерал какой-нибудь, и бежать:

— Дяденька, дяденька, да я ничего!

— Что ты сюда пришел? Чего тебе здесь надо? Здесь учатся! Здесь у-ни-вер-си-тет!

— Да нет, я не учиться пришел! Да мне понравилась лестница, я пришел только лестницу поглядеть!

Меня иногда спрашивают: «Вы в академии учились или в университете?» Да, я и в академии лекции слушал, и в университете на лестнице был. Но помешал моему образованию швейцар. Ох, помешал он мне тогда! А в академии однажды за портьерой слушал лекции, когда владыка Арсений с ректором чай пили. Ничего не понял. Что читали — ничего не понял. Оттуда ничего не вынес, из академии, и в университете мне швейцар помешал. Ну, босиком же мальчик и в шапке. А тут пальто висят, я ведь мог прихватить чье-нибудь! Швейцар был прав. Мог бы и палкой дать».

 

В МОНАСТЫРЬ!

«В монастырь я поступал так. За год до поступления в монастырь родители отдали меня далекому родственнику моей матери по фамилии Фомиченко, у которого был рейнский погреб и большая столярная мастерская по производству гробов. Это были очень богатые, но бездетные люди, поэтому они были скупы и сухи, как прошлогодние сухари в торбе солдата. И вот к ним я был приведен отцом. Мне поручили мыть бутылки. Мне это очень нравилось. Мне дали присматривать за людьми во время разлива в погребе вина. Я за ними присматривал. Мне верили, потому что я всегда ходил в собор и молился дома. Считали, что Ваня — мальчик святой.

Потом в этом доме мне сделалось немного тошновато. Я же в монастырь хочу с восьми лет.

В это время 10-11 мая 10-го года переносили из Киева в Полоцк мощи преподобной Евфросинии. Меня хозяева отпустили уже после всенощной. В соборе всенощная была, народу — вся губерния. И я пошел приложиться к мощам и только в четыре часа утра смог приложиться — такая очередь.

А на другую ночь я видел во сне, как преподобную несут. Преподобную несут опять до казенного парохода «Припять» (она Днепром приехала из Киева в Могилев), и Днепром будет плыть до Орши, а с Орши ее уже пешком понесут в Витебск, а из Витебска в Полоцк.

Так вот, вижу я во сне, как она поднимается... Я стою босячком, а она поднимается в гробнице... И я проснулся. Я спал в это время в гробу! Я в гробу спал тогда... Я спал в гробу у хозяина. Там 200 гробов неотделанных, кому нужен гроб — выбирает, и быстро идет отделка: красят, полируют, обивают парчой, бархатом и так далее. Когда я видел этот сон, больше уже спать не мог, сон бежал от меня. И было полное решение: «В МО-НА-СТЫРЬ!»

Пошел я к своему дяде, который у директора мужской гимназии Свирелина был сторожем, и сказал: «Дядя, я определенно иду в монастырь».

Дядя директору сказал: «Наш Ваня идет в монастырь». Директор написал письмо архимандриту Арсению: «Ваня нам известен, Ваня родственник моего сотрудника» (тогда не говорили «слуги») — и так далее и так далее. И вот это письмо я кладу за пазуху, и в одно из утр мы с братом моим Алексеем, который стал прокурором советским и которого немцы расстреляли, отправились в монастырь. Мачеха дала нам на дорогу три копейки и хлеба отрезала! И мы пошли.

Не дойдя 12 километров до монастыря по дороге Могилев—Минск, обсаженной березами времен Екатерины, и версты стояли кирпичные екатерининской эпохи, слышим — фаэтон едет: тах, тах, тах, тах. «Алексей, — говорю, — уходи в лес, это, может, разбойники, едут, они в бочку нас покидают. А в фаэтоне архимандрит сидит такой досужий, любил мужиков белорусских:

— Мальчики, мальчики, куда вы идете?

— В намастырь!

— А зачем вы идете в монастырь? Богу молиться?

— Нет.

— А чего же, если нет?

— Работать... и молиться.

— Иван, стой. Мальчики, идите сюда, не бойтесь.

Тогда я говорю:

— Да это же архимандрит! Кода мощи несли, иён шел.

Тогда мы подошли поближе.

— Так серьезно, мальчики, зачем и куда вы идете?

— Идем поступать в намастырь. Вот и письмо.

Оно уже пропиталось потом, чернила побежали, но все-таки видно было, что это его Высокопреподобию. Он быстро прочитал и сказал: «Мальчик, ты уже принят в монастырь. Давайте сюда вашу сумочку с сапогами».

Посадить нас было негде. Нас двое, а с архимандритом еще Муравьев сидел (студент Муравьев, он после стал архиереем, а сейчас в гости ехал к архимандриту)1 .

— Когда вы, мальчики, придете в монастырь, идите на конюшню к дяде Ивану, дядя Иван отдаст вам мешочек, и дядя Иван скажет Домне Ивановне, чтобы она приняла вас на кухню и покормила, а завтра увидимся.

Тах, тах, тах, тах... И поехали они дальше.

Такое счастье на земле! Редко сходит такое счастье на землю с неба, какое я переживал в этот момент. Уже принят! Мечта многих лет исполнилась в мгновение ока.

Мы дошли до монастыря и сразу направились в церковь. Уже всенощная началась, на Илию Пророка.

Идет лития, архимандрит стоит, и этот щупленький рыженький студентик в стихаре и в ораре(!) держит ему книгу: «Владыко многомилостиве Господи Иисусе Христе Боже наш...» — и так далее. Всенощная закончилась, и пошли мы к кучеру. Кучер нам отдал наши чёботы, наши мешочки и повел нас к Домне Ивановне. Домна Ивановна была матерью монастырского казначея иеромонаха Арсения.

Домне Ивановне кучер говорит: «Его Высокопреподобие просил этих хлопчиков принять и накормить, а этот старший уже принят в число братии».

— А, садитесь, хлопчики. Сейчас братию покормлю после всенощной, и тады вы подъядите и поможете котлы помыть и водички налить. Наши все устали в церкви.

Братия поужинала. Домна Ивановна накормила нас борщом и кашей, мы ей вымыли котлы, мы ей натаскали воды, и, где она нам указала спать — под скамейкой на сене, там мы заснули крепким сном до поздней обедни. Были на поздней обедне. К архимандриту идти, конечно, мы не смели. Были сыты, были счастливы. После обедни старший пономарь Андрей Филимонович собрал всех мальчиков и певчих, даже левого клироса, собрал, чтобы взяли опилок, смочили их водой, посыпали по всему собору и собрали эти опилки. Белорус же в лаптях, песку очень много приносит. Надо было сделать большую уборку.

Мне было поручено убирать у Царицы Небесной, на той площадке, где икона чудотворная по польскому обычаю находится над алтарем, Белыническая икона. Я на коленочки встал перед иконой (босиком был) и говорю: «Матерь Божия, прими же меня в свой намастырь, буду всех слухаться и молиться буду и работать». И с того момента посыпалось на меня, как выражаются, земное счастье.

Под вечер архимандрит позвал нас к себе и казначею говорит: «Этого мальчика я принял, рекомендация есть хорошая. Вы, мальчики, завтра или послезавтра, как отдохнете, идите домой. Отведи младшего брата и у родителей возьми благословение на иноческую жизнь».

Тогда мы с братом в один из ближайших дней пошли домой и 45 километров до Могилева отстегали в одну минуту. Брат Алеша, о котором выше сказано, был очень рад и счастлив. Мачеха стала плакать. Отец сказал: «Его воля, он знает, что делает, и не будет нас упрекать». Мачеха говорит по-белорусски: «Я всегда замечала, что его хисть клонится к Богу». Хисть — кисть клонится к Богу.

Дома я был всего несколько часов и опять пошел в монастырь один. Там архимандрит велел дать мне подрясничек старый и поставил быть трапезником. Семьдесят пять человек обедали и ужинали в трапезной. Нужно было смотреть, чтобы пол был в порядке, столы были в порядке, чтобы столы были покрыты белыми скатертями, чтобы скатерти были всегда чистыми — носить их в стирку. Радости было — какую я только мог испытывать при земном существе. Через две недели архимандрит ставит меня помощником свечи продавать. Там работали два свечных ящика, там народа — масса, вся Белоруссия.

Потом архимандрит берет меня к себе вторым келейником: мальчик шустрый, мальчик развитой, мальчик хозяйственный, мальчик — все. И берет меня к себе. И уже благословляет носить подрясничек. И посылает меня с записочкой к сапожнику, сапожки сшить по ноге, и просит отца Марка, иеродиакона, сшить костюмчик, какой теперь в семинарии ученики косят.

Я рано утром вставал, еще старший келейник спал, и ползал по залам, паркетные полы натирал, немножко не умеючи натирал. Потом бежал на скотный двор за молоком архимандриту, чай научился ему готовить. Архимандрит, по-видимому, был очень доволен. И в октябре пришел указ о бытии ему епископом Пятигорским.

— Ваня, поедешь со мной? Я тебе возможное образование дам.

Я очень хотел как можно скорее оставить родину, которую не очень-то любил. Мы же саратовские все, а тут Белоруссия. Нас называли: русские, русские. И я поехал.

Но этот монастырь я посещал в 23-м году и ходил туда пешком прикладываться к иконе. Монастырь в то время захватили обновленцы. И так как я начинал там монашество, все монахи меня узнали. Я явился туда иеромонахом с наперсным крестом. О, все были очень довольны и просили служить. Но я осторожно сказал: «У вас другая ориентация». Но молебен отслужил. В ризе поднялся на площадку к иконе Матери Божией, и сопровождающий меня Федя (Федя — композитор, потом погибший), он мне пропел молебен2 . Я отслужил молебен, Евангелие прочел. Я удостоен был Матерью Божией, перед которой босячком молился, которую так любил и которую в Могилеве встречал и цветы посыпал к подножию, я удостоен был отслужить молебен уже в сане иеромонаха. Какое знамение реальное! А потом, когда большевики закрыли этот монастырь и стали его ломать и крошить его, то неизвестно, что стало с этой иконой. В Могилеве теперь оказалась только копия, которую крестным ходом носили. Вот краткая история».

 

1 Николай (Муравьев-Уральский), епископ Муромский, † 30.03.1961 г.

2 О Феде-композиторе записано рукой владыки Иосифа: «Краткая история. Федя Войленко — мальчик, сын сторожа сберкассы. Родители умерли от тифа. Бабушка — нищая — была Феде за мать и отца. Федя стал появляться на левом клиросе Таганрогской Архиерейской церкви. Учился в десятилетке. Благодаря архиерейской этой церкви и о. Иосифу он вошел в общество. Его талант прирожденный сделал его мальчиком-композитором и дирижером соборного хора в Таганроге. Сорок партитур написал. Окончил в Ленинграде консерваторию. В Ленинграде преподавал пение в одной из школ. ...Вернулся в Таганрог — больным. Федю немцы газом задушили в ст. Ольгенской, когда они там были».

 

САН ИПОДЬЯКОНА

«Итак, в 1910 году я поехал с архимандритом Арсением из Белынического монастыря в Пятигорск1. Старший келейник не поехал. Он должен был постригаться в монастыре. В Пятигорске мы были два года. Потом Владыку назначили в Тверь, где он пробыл пять лет и где в 12-м году на Воздвижение я получил иподиаконство благодаря владыке Антонию (Каржавину)2 . Он был инспектором Московской Академии, в которой в свое время окончил курс и был пострижен в Зосимовой пустыни, немножко дальше Троице-Сергиевой Лавры. А тогда в Твери, в 12-м году, владыка Арсений за чайным столом его просит: «Благословите, Ваше Высокопреосвященство, Ваню посвятить в иподиаконы. Вся его история направлена к этому». И Дух Святой, который где хочет, там и дышит, довольно сухому архиепископу Антонию вложил в уста: «Доверимся Ване. Можно иподиаконом сделать. Бог благословит Ваше Преосвященство». Так он выразился, и я сам слышал эти слова: «Мы Ване доверимся».

И на Воздвижение я был произведен в сан иподиакона, что было тогда новостью, потому что диаконов много было, иеродиаконов много было и архиереев много. Что архиерей? Ну что архиерей? Академию закончил — и архиерей. А попробуй в 19 лет орарь получить!

На Воздвижение после часов меня выводят в подряснике, с пояском. Вот Владыка благословил на чтеца, потом подали ему орарь. Протодиакон: «Гос-по-ду по-мо-о-лим-ся». — «Гос-по-ди по-ми-луй». Молитва на иподиакона. Иподиакон — сан. Потом в Консистории Владыка заполнил грамоту: «Иван Михайлович Чернов, послушник Отрочь монастыря, нами возведен в сан иподиакона. Такого-то числа». Обычно там по грамоте наставления даются, как жить, как жену водить — все это старинное, греческое. Я эту грамоту в рамку вложил, и она много лет у меня хранилась. И уже в Ростове, когда у меня делали обыск и снова повели меня по пяти, по пяти, конвоем, она пропала. В это время я имел грамоты более сильные и архиерейскую грамоту уже имел. Но это не те... Для меня они имели уже другое значение.

Два момента были очень радостные в моей жизни: поступление в монастырь в лесу и орарь. «Что архиерей? Сколько их, архиереев? Академию окончил — и архиерей. А попробуй иподиакона получить в 19 лет!» — Это я с монахами препирался. — «Все смотрят, куда ни появись — все смотрят, что крошка и... орарик». Так я препирался с монахами. И вот, когда в 13-м году в Новгороде в Софийском Соборе посвящали Священнейшего патриарха Алексия (была его епископская хиротония), приехал Патриарх Антиохийский Григорий, то я своему архиерею книгу держал. И много-много лет прошло, когда я впервые после двадцатилетнего пребывания в лагерях встретился со Святейшим в Лавре накануне Сергия летнего (1956 год), он сразу меня узнал: «Где-то я Вас видел. Где я Вас мог видеть?» Я говорю:

Во время хиротонии Вашего Святейшества я книгу держал епископу Арсению.

— А-а-а, вот, вот, вот. Я обратил внимание на орарь, но спросить, почему это так, было невозможно.

И ко мне благоволение пролилось у Святейшего, и сейчас же приказал он Даниле Андреевичу3 , чтобы орден я имел».

Находясь при владыке Арсении, Ваня Чернов получил «кабинетное» образование. Владыка приглашал лучших преподавателей Юга дореволюционной России. Лекции читали на дому. Некоторые предметы, в частности математику, владыка Арсений преподавал сам. «Надо быть от природы обоим математиками, — писал впоследствии владыка Иосиф, — чтобы образованному человеку дошкольника начинать бы математике учить. Владыка Арсений безвестные и тайные премудрости в математике и диалектике явил ми еси...»

Учился Ваня настойчиво, серьезно, иногда от усталости засыпал за книгами. Его любознательность простиралась на все области знаний. Он изучил все творения святого Иоанна Златоустого, преподобного Симеона Нового Богослова и многих других святых отцов и учителей Церкви, великолепно знал жития святых Димитрия Ростовского и особенно Священное Писание. «Я читал все подряд, — вспоминал владыка Иосиф, — Илию Минятия читал, Флоренского читал, Достоевского читал, Пушкина читал, Гюго и Бальзака читал...» Этот ряд он продолжал очень долго, отмечая характерное, цитируя на память целыми страницами самое интересное. Всю жизнь он занимался самообразованием и до конца своих дней читал одновременно три книги: богословскую, художественную (классические произведения) и периодические издания журналов научного и богословского содержания. При этом сам себя он называл впоследствии «некнижный Архиерей».

Владыка Иосиф много лет спустя вспоминал, как однажды владыка Арсений подал ему томик К. Маркса и Ф. Энгельса и сказал: «Прочитай, Ваня, и знай суть. Тебе придется жить при таком строе». Позже, будучи уже архиереем, владыка Иосиф поразит своего следователя, читая на память классиков марксизма.

С 1912 по 1917 г. иподиакон Иван Чернов проживал в Тверском Успенском Отрочем монастыре, где составил не сохранившийся до настоящего времени акафист скончавшемуся там священномученику Филиппу, митрополиту Московскому († 1569 г.). В этом же монастыре в 1912 году Ване была подарена монахами привезенная с Афона икона Божией Матери «Иверская». С этой иконой владыка Иосиф не разлучался в течение всей своей жизни, ему удавалось иметь ее при себе даже в лагерях, и Матерь Божия через эту икону удерживала свой покров над смиренным Ее послушником и почитателем.

 

1 Архимандрит Арсений (Смоленец) родился в 1873 году. Из польской интеллигентной семьи. В 1896 году окончил юридический факультет Варшавского университета. В 1898 году поступил в Казанскую Духовную Академию, которую окончил в 1902 году, в том же году пострижен в монашество, рукоположен во иеромонаха. В 1907 году настоятель Белынического Вогородицкого монастыря Могилевской епархии. 24. 10. 1910 г. хиротонисан во епископа Пятигорского, викария Владикавказской епархии, с 17. 4. 1912 г. по 1917 г. — епископ Старицкий, викарий Тверской епархии. Был человек неподкупной честности, высшей принципиальности и последовательности, но не по времени. От природы одарен математическими способностями, обладал феноменальной памятью. Знал много _ иностранных языков. Любимой поговоркой было у него характерное польское выражение «пся крев» — собачья кровь. Его он произносил иногда в шутку, а иногда всерьез. В делах веры не допускал никаких компромиссов. Был чист пред Богом и пред людьми. Ни перед кем он не заискивал себе славы, любил правду в людях и ценил ее превыше всего. [Митрополит Мануил (Лемешевский). Каталог русских православных архиереев, т. I, с. 386-389.]

2 Антоний (Каржавин) с 29. 01. 1910 г. архиепископ Тверской и Кашинский. 1- 16. 03. 1914 г.

3 Даниил Андреевич Останов личный секретарь Патриарха Алексия I.

 

В ТВЕРИ

Митрополит Иосиф — о себе:

«В Тверском Отрочь монастыре я пробыл пять лет, потому что Владыка Арсений пробыл там пять лет, будучи викарием Старицким, Тверской епархии.

В 13-м году Владыка Арсений возил меня на Валаам. Сначала мы поехали в Кронштадт, потом в Петербург на Карповку ко гробу отца Иоанна Кронштадтского, а потом уже на Валаам поклониться и повидаться с Владыкой Сергием Финляндским1 , который был тогда на Валааме на даче. С Валаама нам нужно было ехать в Кексгольм. Вот мы прощаемся уже с Владыкой Сергием, подошел пароход на Кексгольм, я внизу стою с чемоданами. Владыка Арсений говорит: «Беги, у Владыки Сергия благословение возьми». Я — ту-ту-ту-ту-ту — наверх, благословение взять. Когда я спускался вниз по лестнице, Владыка Сергии (Владыка Сергий и шутил же, Боже мой): «Может быть, Преосвященнейший, оставите нам Ваню? У нас выдвигается кандидатура на игумена-лет через пятнадцать». Владыка Арсений внизу стоит, а я на ступенях, на лестнице. «Нет, Ваше Высокопреосвященство, с его характером он не задержится на той степени (т. е. ступени), на которой сейчас стоит». Так и вышло. Сергий же посвящал меня архиереем в Ростове-на-Дону. Природная вера была у меня и некоторые-некоторые способности. Некоторые природные способности.

Вот такой случай: когда умер правящий архиерей Тверской епархии2 и его, уже сидящего в кресле, облачали два соборных иподиакона, то они торопились, потому что уже владыка Арсений приехал и губернатор и звонили 12 раз в колокол. Иподиаконы торопились и никак не могли облачить архиерея: и саккос, и омофор, и все облачение задралось. Тогда я сзади подошел, приподнял покойного архиерея, и все облачение поправили. Но я сразу почувствовал боль в животе.

Шли годы, я не болел, только когда поднимал что-нибудь тяжелое или много ходил, тогда боль немножко ощущал. И в лагерях чуточку побаливало, потому что я по двести пар белья стирал. Так быстро никто не мог стирать, как я стирал белье для рабочих. И когда меня комиссовали, Герчик, доктор, у меня спросил:

— Откуда у Вас грыжа?

Я эту историю рассказал.

— Какой он, архиерей, — говорит, — был благородный. Сейчас же Вас отблагодарил и сделал Вам подарок, чтобы гарантировать на легкий труд.


С Тверского монастыря меня брали в солдаты на очень короткое время. Так как я по словесности всех превосходил, то меня направили в Казань в унтер офицерскую команду. Я был белым унтер-офицером. Но поскольку я был очень молод, мне дали на год отсрочку, и я опять приехал в Тверь, в монастырь. Но Владыка меня уже не принял, потому что на меня там всего наговорили. И Владыка мне говорит: «Куда же ты, Ванюша, пойдешь теперь?» — «Не знаю, куда пойду. К Царице Небесной!» Взял я свою икону Иверской Божьей Матери и стал спускаться по лестнице, и не знал, куда я иду, покуда я спускался с лестницы. Но когда я вышел во двор и увидел: дверь! — а-а — раз Владыка не принимает, пойду в затвор! И скорей туда, в келью, и заколотился и забился. Месяц провел в затворе. Мне ребята, конечно, и суп, и борщ приносили ночью, и в форточку дрова бросали. Иверская икона стояла, и лампада горела перед ней. Все ребята принесли и сделали, потому что я с ребятами хорош был, будучи келейником архиерейским.

А в последних числах февраля губернаторша и губернатор узнают, что я в затворе. Они ахнули! Но так как она датчанка, а он немец, она по телефону звонит и говорит: «Плявда ли, Ваше Плеосвященство, что Ваня задворником (дворником) стал?» Они меня все знали, я им пять лет подавал и кофе, и конфеты, и квасы, и прохладительные воды. Славная была барыня. «Нет, Софья Михайловна дорогая, Ваня не за дворник, а Ваня... м-м... помощник эконома» — Владыка — юрист, сообразил быстро, — он помощник эконома и, конечно, забитый гвоздями.

На другой день приезжает Преображенский, личный секретарь правящего архиерея Серафима (Чичагова)3, и говорит:

— Высокопреосвященнейший Владыка предлагает Вам отпустить послушника Чернова в канцелярию архиерейского дома.

— Помилуйте, Иван Михайлович, я только позавчера назначил Ваню помощником эконома (а я в затворе сижу), иначе некого было, кроме Вани, я его назначил. Отпустил от себя и назначил. Доложите его Высокопреосвященству, что он очень нужен для монастыря.

Уехал Преображенский.

Правящий архиерей по телефону: «Ну, Бог благословит. Пусть Ваня будет у Вас там помощником».

Ко мне стучат: «Если сам не выйдешь, выломаем дверь». Тогда надо выходить. Тут мне дают расходную книгу (я должен был ездить в магазины и к купцам за товарами с книгой), ключи от кладовка вручает казначей, уже натопили квартиру помощника эконома — и пошла благодатная жизнь.

Но вот-вот убьют губернатора. Вот-вот будет октябрь 17-го года. И вот-вот Владыка в правящие будет назначен и я с ним поеду в Таганрог.

Вот вам отрывок моей биографии».

7 сентября 1917 года владыка Арсений назначен был Епископом Приазовским и Таганрогским, викарием Екатеринославской епархии.

1 Будущий Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский), находившийся с 1905 по 1917 г. на Финляндской и Выборгской кафедре.

2 Архиепископ Тверской Антоний (Каржавин, † 1914).

3 Священномученик митрополит Серафим (Чичагов) с 20. 03. 1914 г. до конца 1917 г. управлял Тверской епархией в сане Архиепископа.

 

ТАГАНРОГ

Митрополит Иосиф — о себе:

«В 1917 году мы выехали в Таганрог, и владыка Арсений изменил немножко тон проповедей. Будучи юрист, будучи умным человеком, он не мог говорить того, что говорил для интеллигенции в Твери.

В архиерейском доме в Таганроге было 25 комнат. Владыка говорит мне: «Ты будешь, Ваня, здесь экономом архиерейского дома. Сейчас идет Собор. Петра Великого регламент, по-видимому, пал. Я, вероятно, смогу что-нибудь для тебя сделать, чтобы ты мог каждый день служить».

В Таганроге в то время существовало Таганрогское подворье старца Павла, называемое так по имени его основателя преподобного старца Павла Стожкова1 . После его блаженной кончины в 1879 году старшинство в общине приняла ученица и послушница старца Павла Мария Андреевна Величкова (Величко, †16 июня 1943 г.), которая, проводя жизнь истинной подвижницы в посте и непрестанной молитве, ко времени приезда в Таганрог епископа Арсения со своим юным иподиаконом сама уже стала старицей, не по возрасту только, но и по данным ей от Бога благодатным дарованиям. Старица Мария Таганрогская мудро руководила ко спасению как сестер своего подворья, так и приходящих в ее келью за советом и наставлением. Первая встреча Вани Чернова с этой Старицей произошла при следующих обстоятельствах.

«Монахиня Анастасия, — вспоминал владыка Иосиф, — продавала свечи и покупала. Она была стара, я очень молод. Однажды свечей не хватило, я узнал адрес, где находится частный свечной завод Медведева (впоследствии сын его был у меня иподиаконом), и пошел туда взять в долг два пуда свечей. Медведев сразу мне отпустил, мы познакомились. Эти два пуда мне пришлось квартала три-четыре пронести в мешке на спине. И когда я переходил Митрофановскую улицу, проезжала линейка довольно красивая, полная монашек, как ласточек на проволоке. Я остановился, чтобы пропустить ее, и слышу голос:

— Се архиерей идет Таганрогский.

— Матушка, да это монашонок, который с архиереем приехал.

— Да вы дуры, это архиерей, — и дальше поехали.

Я не обратил внимания на «это архиерей» и на «дуры», а перешел через улицу и понес свечи.

То была старица Мария».

Еще о блаженной Марии Таганрогской владыка Иосиф рассказывал следующее. Однажды старица Мария, увидев его, стала пытаться протиснуться между водосточной трубой и стеной дома, где пролезть было невозможно. Она как бы показала этим, какую трудную жизнь предстоит прожить владыке Иосифу.

 

1 В 1998 году преподобный старец Павел Таганрогский причислен к лику местночтимых святых. Память старца Павла совершается 10/23 марта.

 

НАЧАЛО ИСКУШЕНИЙ

Годы, последовавшие за октябрьскими событиями 1917 года, стали для России эпохой великих испытаний. Стоя перед лицом опасности и смерти, испытывался русский народ на верность Православной Церкви и Ее Основоположнику и Зиждителю Господу нашему Иисусу Христу. И пожалуй, не было ни одного христианина, который бы не прошел через это всепопаляющее и всеочищающее горнило. Можно сказать, что вся дальнейшая жизнь будущего митрополита Иосифа стала непрерывной чередой испытаний, скорбей, лишений, гонений, притеснений. Вся жизнь его — это непрекращающееся искушение, выдержать которое смог бы только человек, имеющий твердую веру, величайшее терпение, смирение пред непостижимым Божественным промыслом и непреложное упование на помощь Всеблагаго Создателя, который не попускает никому оыть искушенным сверх его меры.

В этот период епископ Арсений, взяв с собой своего юного келейника, отправился для духовной беседы к одному из Российских старцев (К сожалению, память не сохранила для нас, к какому именно старцу ездил владыка Арсений. Известно лишь, что старец жил в небольшой пустыньке где-то на Волге.). Погостив в пустыньке и поговорив со старцем обо всех наболевших проблемах, владыка Арсений, отъезжая назад, пришел вместе с Ваней проститься со старцем и взять благословение на отъезд. И старец, благословляя их, произнес о Ване пророческие слова. Во-первых, он сказал, что Ваня будет выше владыки Арсения, а во-вторых, что умрет Ваня не своей смертью.

«Я был слишком молод и не придал особого значения этим словам», — говорил впоследствии владыка Иосиф. Но по прошествии времени Ваня стал не только епископом, но и архиепископом и митрополитом.

А тогда, в то смутное время, когда началась ломка всех устоев Российского государства и гонение на Православную церковь, для Ивана Чернова было положено начало искушений.

Митрополит Иосиф — о себе:

«В 18-м году в Таганроге произошло большое побоище: юнкерское училище вступило в борьбу с рабочими. 105 юнкеров и 95 рабочих убито. Владыка идет в исполком и просит: «Разрешите хоронить тех и других. Я архиерей для всех». Исполком разрешает. На кладбище привезли гробы. Рабочих на кладбище разобрали родные, а юнкеров свезли на кладбище и побросали в сарай, как дрова. Нам с иеродиаконом Николаем, могила которого в Петропавловске, поручено было надеть на трупы юнкеров белье, крестики, в гроб положить и заколотить. И так мы работали с шести утра и до вечера при некоторой помощи кладбищенских сторожей. 105 гробов поставили вдоль траншеи. Владыка приехал отпевать, когда уже смеркалось. Владыка приехал, и красногвардейцы приехали, потому что жены рабочих кричали: «Обольем бензином и сожжем архиерея, за то что он белых хоронит!» Но никто не облил Владыку, ничего этого не допустили. Владыка пятое через десятое отпел. Принципиально всех. И потом их всех в нашем присутствии стали предавать земле, и, когда закопали, мы поехали с кладбища с большой опаской. Владыка боялся — жены рабочих были озлоблены, что Архиерей юнкеров хоронит. А он на проповеди сказал, что он архиерей для всех, кто в Бога верует.

— От меня нельзя требовать партийности.

Он так и сказал: «От меня нельзя требовать партийности, я архиерей для всех».

Приехали домой, все по-хорошему. Владыка, конечно, волновался и все время пил черный кофе и валерьянку. Я тогда еще не понимал, что это — валерьянка? Вот так мы и жили...

Через несколько дней приезжают в час ночи: «Комитет матросов постановил расстрелять Архиерея. Он, — говорят, — белых на кладбище хоронил, а пятерых матросов в портовой церкви не захотел хоронить, назвал их черными комиссарами!» Какая-то провокация. Я говорю: «Нет, я ничего не знаю, без меня ничего не делается, я секретарь, у меня все книги, я эконом архиерейского дома, этого быть не могло!»

На другой день приезжают во время всенощной, думают, что Архиерей служит. А Владыка на подворье Иерусалимского монастыря (Таганрогский Иерусалимский мужской монастырь во имя св. благоверного князя Александра Невского.) сидит в сарае, весь засыпан зерном и заставлен досками. Потом опять приехали в 10 часов вечера. Тогда я пошел прямо на подворье и Владыке говорю: «Владыка, я иду в порт на объяснение к матросам». — «Да что ты! Да тебя в море бросят! Тебя бросят в море. Мне все равно гибнуть, Ваня!»

Так с Владыкой я не договорился, но в порт отправился. Я знал там все ходы-выходы и шел не дорогой, конечно, я увидел — там часовой стоит. Я юркнул в порт и на корабль прыгнул. Когда я в кают-компанию зашел, там было накурено, надыша-но, наплевано и уже заканчивался ужин — везде лежали куры, ноги, лапы, колбаса и бутылки с вином и водкой. Я был в полуряске, и все одним голосом сказали: «Че-ерт!» Я говорю: «Не черт, а Ваня, эконом архиерейского дома». Вот этим они были куплены с первой минуты: «Совсем не черт, а Ваня-эконом».

Матросы: Что вам угодно?

Я: Угодно договориться с вами навсегда: быть Архиерею или не быть!

Матросы: Да-а, мать его такую, этот Архиерей и поляк еще вдобавок, что ему русское!

Я: Я только одно знаю, что когда его посвящали в архиереи в 10-м году, 24 октября, то он такую речь говорил: «Я очень долго собирался и наконец-то собрался убежать с темного запада к светлому, хотя и в лаптях, востоку русскому!»

Все они: А-а-а! — папироски в сторону, — но все-таки, все-таки конкретно!

Я: Конкретно — надо разобраться. Мы знать ничего не знаем, а вы все приезжаете и приезжаете. Архиерей в Ростове, но, если надо, я его найду в три счета.

Матросы: Но чем вы докажете, что вы ничего не знали?

Я: Когда моряков хоронили, в портовой церкви был священник Суринов. Давайте спросим у него.

Матросы: Товарищи, возьмем Сурикова. Давайте Сурикова сюда.

Пришла машина, привезли Сурикова.

Суринов (кляц-кляц, стучит зубами): Ваня, и вы здесь?

Я: И я здесь, отец Иван. Садитесь, поговорим.

Суринов: И все-таки (кляц-кляц), на какой предмет будет разговор?

Я: Увидите, на какой предмет. Вон, предметов полный стол стоит (показываю на бутылки), давайте опрокинем по рюмочке.

Вот этим я их снова всех купил. Моряки сейчас же поналивали нам полные стаканы. Суринов, конечно, выпил весь стакан, я немножко прихлебнул.

Я: Закусывайте!

Но как он мог есть, когда у него зуб на зуб не попадает. Есть пришлось мне, и лапы, и колбасу.

Я: Отец Иван! Почему вы Владыку не пригласили хоронить моряков?

Суринов: Какое же я имел право, Ваня, приглашать, когда там родные, родители их? Если бы родители сказали мне, то я пошел бы и пригласил Владыку.

Моряки: Ах, вот как! Так их растак! Как же они нас информировали? Вопрос исчерпан. Еще по рюмочке!

Я (морякам): Можно с вами завтра встретиться в городе, чтобы получить в исполкоме разрешение на панихиду? Владыка в двадцатый день отслужил бы панихиду в городском парке на клумбе и речь сказал. Владыка — юрист.

Моряки: О-о-о! Это хорошо, это хорошо!

В час ночи повезли нас по домам. Сурикова сбросили у калитки, а меня у архиерейского дома. Я сейчас же, не успела машина поворотить, пешком, пешком на подворье. В два часа ночи добежал, сразу к Владыке:

— Все устроено! Вы служите на Сретение панихиду.

— Пся крев, — говорит, — Ваня, пся крев. (Это польское ругательное слово — собачья кровь.)

— Вот, я Вам сообщаю, завтра или уже сегодня в 11 часов утра я иду в исполком, там я встречаюсь с Воробьевым, и мы получим у Стернина разрешение на служение панихиды и на парад. И Вы, Владыка, благоволите панихиду отслужить и речьсказать.

— Пся крев тебе, — говорит.

— Там видно будет, какая «пся крев», теперь я хозяин.

В одиннадцатом часу утра я встретился с Воробьевым в коридоре на мраморной лестнице в доме бывшего богача, и мы пошли к Стернину — председателю исполкома. Стернин еврей, но очень хороший еврей, он и к Русской Церкви неплохо относился. Он сразу спросил: «Вам, батюшка, вина или угля, вероятно, нужно?» — «Да нет, панихиду будем служить. А вон, — говорю, — идет товарищ» — я показал на Воробьева. («Товарищ» я произнес первый раз в жизни. Как в Антиохии первый раз назвали христиан христианами, так и я первый раз сказал «товарищ».)

Воробьев: Ваня хочет с Архиереем панихиду отслужить в двадцатый день смерти героев, наших товарищей. А мы хотели бы парад небольшой устроить. Надо оформить, товарищ Стернин.

Стернин: Сейчас, сейчас, сейчас.

И написал на бланке областного исполкома:

«ВАНЕ И АРХИЕРЕЮ.

Разрешается 2 февраля (тогда еще старый стиль был) отслужить панихиду над героями-матросами в городском парке на клумбе».


Такую бумажку я получил.

Я раскланялся, чуть руку не поцеловал этому Воробьеву. Воробьев мне тогда говорит: «Может, пойдем выпьем?» — «Да не-ет, я спешу».

И я опять бегу на подворье и Владыке в щелочку сую бумагу и фонарь — читайте, мол. Владыка прочитал, не верит: «И это может быть обман». Во всяком случае монахи вечером выперли Владыку к благочинному, который жил недалеко от архиерейского дома. Уже опасно было держать Владыку на подворье, потому что в 6 часов утра Архиерей вызвал протоиерея Шумова, исповедовался у него. Шумов пришел домой, сказал матушке. Матушка сказала дочке. В 12 часов весь базар уже знал, что архиерей на подворье исповедовался у Шумова. Когда мне это сказали, я как сумасшедший побежал, чуть не падая, на подворье — нужно было скорее архиерея перевести куда-нибудь. И его быстро перевели к благочинному Овчаренко. Сколько переживаний было и Архиерею, и мне. Но я молодой был, у меня все это на сердце не отражалось.

Я дал двум благочинным (тогда два благочинных было в Таганроге) от имени Владыки такое распоряжение: «Прошу сообщить духовенству: 2 февраля я служу панихиду на могиле героев, то-то, то-то, то-то... Охотники за мной!» И расписался: «Епископ Арсений». Не предписание, а приглашение. «Охотники» все пришли. И больные, и безногие, и на костылях, все пришли. Пришел хор, и протодиакон пришел. Ровно в 5 часов приехал Владыка, надели ему мантию, омофор, епитрахиль. Быстро отслужили панихиду, Владыка слово сказал (он охрипший был немного на нервной почве).

По окончании нас немедля отвезли домой. Владыка сразу попросил кофе. Я сварил кофе и подал ему. У Владыки дрожали пальцы. Потом он посмотрел на шкаф, где у него митры стояли: «Дай-ка мне вон ту, восьмигранную царскую митру» (Царскую митру епископ Арсений получил в награду от Государя Императора Николая II в 1911 году.). И прослезился. Я подал. Он открыл футляр и сказал: «Та голова, которая спасла архиерейскую голову, имеет право венчаться этим венцом в свое время».

 

ВОСХОЖДЕНИЕ ПО СТУПЕНЯМ

Через четыре дня после этих тревожных событий, 6/19 февраля 1918 года, иподиакон Иван Чернов был пострижен епископом Арсением в мантию с именем Иосиф в честь святого праотца Иосифа Прекрасного. «Владыка Арсений, — вспоминал митрополит Иосиф, — дал мне это имя для того, чтобы я всех кормил».

11/24 февраля 1918 года он был рукоположен во иеродиакона.

О своей диаконской хиротонии владыка Иосиф позднее, будучи уже в Алма-Ате, писал: «Я прекрасно помню день своей хиротонии, это было в воскресенье о Блудном сыне... Масса выпала снегу в ту ночь. Первую свою ектенью «Прости приимше...», конечно, я перепутал, но всем подсказчикам Владыка сказал: «Не мешайте ему, он будет прекрасно служить!» Первую вечерню служил я, как будто бы давно иеродиаконствую, т. к. я уже и архиерейскую службу знал, и даже тайные молитвы Литургии — ибо Святителю много лет книгу держал... А он читал вслух молитвы — чтобы, наверное, я слышал бы их. А на другой день Божественную первую Литургию, в день Иверской и именно перед своей келейной, с Афона. Она была и в Коми, и здесь ныне в моей Иверской архиерейской церкви1. Вероятно, я Ее из этого града уже не увезу! Ведь это Ее храм! А? А может быть, и сам не уеду и здесь покойному митрополиту Николаю2 шепну на кладбище: «Подвинься, брате!»

16/29 августа 1920 года в Таганроге так же епископом Арсением иеродиакон Иосиф рукоположен во иеромонаха. После хиротонии отец Иосиф в течение 1000 дней непрерывно совершает Божественную Литургию. По окончании этого подвига владыка Арсений по благословению патриарха Тихона 16/29 августа 1922 года возложил на молодого иеромонаха наперсный золотой крест. Это была первая награда. 26 декабря 1924 году иеромонах Иосиф так же епископом Арсением был возведен в сан игумена.

 

1 Крестовая церковь в Алма-Ате на ул. Минина, где жил владыка Иосиф последние 15 лет, — Иверско-Серафимовская.

2 Предшественник митрополита Иосифа по Алма-Атинской кафедре митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Николай (Могилевский, † 25. 10. 1955 г.) погребен на Центральном городском кладбище г. Алма-Аты. После своей кончины митрополит Иосиф погребен там же, с правой стороны от митрополита Николая. Архимандрит Исаакий (Виноградов) к 20-летию кончины митрополита Николая писал:

...И утешает нас,

Что и тебе Господь дал утешенье,

А сердцу нашему благое умиленье —

Совсем в недавний час.


Послал на место твоего упокоенья

Соседа доброго, с кем вместе ты служил

И кто преемником твоим достойным был,

Мы видим Божье в том благоволенье.

На юбилейном Архиерейском Соборе в августе 2000 г. митрополит Николай прославлен в лике святых новомучеников и исповедников Русской Православной Церкви. Обретение его святых мощей совершилось 8 сентября 2000 г.

 

 

БОРЬБА С ОБНОВЛЕНЦАМИ, ПЕРВЫЙ АРЕСТ

В этот период, кроме внешних гонений от богоборческой власти, испытываемых чадами церковными, в лоне Русской Православной Церкви появились предатели и отщепенцы, которые, создавая расколы, изнутри раздирали хитон Христов. «...Кровь лилась везде и всюду непрерывно. Расстреливались крестные ходы. Таких случаев насчитывалось более тысячи. Русь покрывалась могилами священномучеников и исповедников. Ужас объял Русскую землю. Люди стали колебаться и отходить от своих устоев. Пошатнулась и Церковь... Живоцерковники, поддерживаемые властями, захватили во многих городах абсолютно все храмы. Тихоновцы остались без храмов и кое-где совершали лишь тайные богослужения.

Святейший Патриарх был арестован и находился под стражей в одной из башен Донского монастыря. Печальна участь и многих архиереев, которые не подчинились живоцерковному Высшему церковному управлению. В провинции шли судебные процессы над архиереями и духовенством. Ярким примером этого был процесс епископа Ростовского и Таганрогского Арсения1 . Он, как и Святейший Тихон, просил считать во всем виноватым только его и не осуждать духовенство, которое выполняло его указы. На суде обвинитель кричал: «Тихон в Москве, а Арсений на Дону» — и требовал расстрела. Суд вынес решение: епископа Арсения расстрелять. Но поднялся такой страшный крик и в суде, и в огромной толпе возле суда, что за ним последовало: «Но принимая во внимание и т. д. — заменить пятью годами лагеря в Соловках». Так описывает события того страшного периода А. Н. Стрижев.

«По возвращении из Москвы, — вспоминает он далее, — побывал я в тюрьме и у владыки нашего Арсения. В Ростове у нас было полное смятение, никто ничего не понимал. Во главе епархии стоял прежний епископ Феофилакт2 , и многим казалось это вполне нормальным. Но то, что в это же время в тюрьме сидел владыка Арсений, смущало далеко не всех. Не смущало это и прозорливого старца Иоанна Домовского, строителя и настоятеля великолепного Александро-Невского собора3 . Владыка Арсений во время моего посещения сказал мне: «Пойдите к отцу Иоанну и скажите ему от моего имени, что он не может так поступать. Живоцерковники — не православные».

Страшно было идти к отцу Иоанну с таким поручением, так как он был не только прозорливец, но и целитель многих. Войдя в келью отца Иоанна, я остановился и сказал: «Отец Иоанн, я пришел сказать вам то, что поручил владыка Арсений». Когда я передал ему буквально слова Владыки, отец Иоанн начал плакать и рыдать. «Передайте Владыке, что я не знал всего, я хочу умереть православным», — сказал он в ответ. Вот какие страшные времена тогда были». Владыка Арсений, получив пять лет, был сослан на Соловки»4.

В Таганроге игумену Иосифу приходилось вести борьбу против обновленцев, которые захватили все городские храмы, кроме одного Никольского собора, где служил и проповедовал отец Иосиф с преданным Православию духовенством. Таганрогская паства, так же как и ростовская, поначалу не разобравшись в ложном направлении, взятом обновленцами, поддерживала их. Но впоследствии, когда народ понял и осознал, что имеет дело с раскольниками и предателями Православия, обновленческие храмы опустели, Никольский же собор не мог вместить всех молящихся. По навету живоцерковников это и стало причиной ареста отца Иосифа органами ГПУ г. Таганрога в 1925 году. Игумен Иосиф был осужден на два года лишения свободы5 . Свой первый срок он отбывал в Коль-Ёле, в Коми области. Об этом периоде остались лишь краткие записи в одной из книг, принадлежавших митрополиту Иосифу:

«В 1926 году на Иверскую икону Божией Матери в Коль-Ёле была торжественная служба, за Всенощной читался акафист. Служил прот. Волков, и пели две монахини: одна — местная зырянка мать Александра, а другая — карповская, из Петрограда, монахиня Эмилия. Погода была настоящая зимняя. Игумен Иосиф, 13 октября, Коль-Ель».

«15 октября в 2 (?) дня я исцелился перед иконой Иверской Божией Матери, страдавший крепко с 5 октября и особенно сегодня, 15-го. Помни, Иосиф! 15 октября 1926 год. Коль-Ель. Слава Тебе, Милосердная Владычице!»

 


1 С 1920 по 1922 г. епископ Арсений возглавлял Ростовскую епархию.


2 Имеется в виду епископ Феофилакт (Клементьев), уклонившийся в 1922 году в обновленческий раскол и возглавивший движение обновленцев в Ростовской епархии.

3 Протоиерей Иоанн Домовский в смутное послереволюционное время оставил должность настоятеля Александро-Невского собора и ушел за штат. Служил в Ростове-на-Дону в домовой церкви и почитался в Донской области как прозорливый старец. К о. Иоанну шло в эти годы множество людей за советом и руководством. О. Иоанн был большим почитателем св. прав. Иоанна Кронштадтского и подражателем его жития. Об о. Иоанне среди Ростовской паствы высказывалось мнение: «Он — копия, отпечатанная Богом для утешения людей с о. Иоанна Кронштадтского: тот же дух, та же сила, тот же магнит, притягивающий к себе покоренные им сердца». Умер о. Иоанн в конце 20-х годов, после продолжительной болезни.

4 «Дивеевские предания». М., 1996, с. 275-277.

5 Архив УФСБ по Ростовской обл. Д. 1472.

 

САН АРХИМАНДРИТА

По освобождении из лагеря в 1927 году игумен Иосиф на Благовещение был возведен в сан архимандрита, и на главу его была возложена царская митра, та самая, которую подарил ему епископ Арсений в 1918 году.

«Прошли большие года, — вспоминал он, — в 27-м году меня посвящают в Твери в архимандриты. Я только освободился тогда из заключения и приехал в Тверь1. И вот посвящает меня владыка на Благовещение в архимандриты и надевает ту самую царскую митру (ее туда привезли), которую дал мне на Сретение в 18-м году. Вот такая вот вещь. Потом Владыка написал бумагу, что отец архимандрит Иосиф возвращается к своему первому месту службы — благочинному и экономом архиерейского дома в городе Таганроге. И ровно пять лет, как один денечек, пробыл я архимандритом».

Надо отметить, что «все акты, — писал в дальнейшем сам владыка Иосиф, — от иподиаконства до архимандритства включительно, совершены Ростовским архиепископом Арсением. Я же почти весь этот период состоял экономом Таганрогского архиерейского дома».


В то же время архимандрит Иосиф продолжает нести свое служение в Никольском соборе и вновь ведет активную борьбу с живоцерковниками.



1 В Твери с 30 августа 1927 года проживал управляющий Ростовской епархией епископ Арсений (Смоленец). 1 ноября 1927 года назначен на Ставропольскую кафедру с возведением в сан Архиепископа.


АРХИЕРЕЙСКАЯ ХИРОТОНИЯ


Митрополит Иосиф — о себе:

«1932 год. Наступили предархиерейские мои дни, а денег — ни копья. А так как матушка Мария была в приходе Никольском, где я часто служил, кроме архиерейской церкви, то мне посоветовали к матушке сходить и денег немножко попросить на хиротонию. (Архиерейская хиротония — это же не шутка: надо же и здесь принимать, и в Ростове.) И я пошел к матушке за благословением на архиерейство. Это было в 32-м году. Матушка лежала уже лет восемь. Но меня она хорошо знала, я бывал у нее с молитвой. Она:

— Девочки, девочки, — послушницам говорит, — дайте торбу с гроши.

Ей подали мешочек такой, и там что-то звенит. Ну, мое ухо схватило: «Вот это я понимаю, столько золота иметь!» Но оказывается, у нее там были деньги старые, царские. Она там рылась, рылась, копалась, копалась.

— Вот тебе. И поедешь, и приедешь, и останутся. Вижу — одна монетка и что-то такая легкая, а я удельный вес золота все-таки знал уже. «И печален я бысть», когда стал уходить из ее кельи.

А тут меня сейчас же встретили ее послушницы, которых было около нее человек десять, вероятно, не
меньше (как и в Михайловке было)1 . И они стали мне золото давать: десять рублей, пять рублей, десять рублей, пять рублей. Я уже горсть набрал, да не держится, я — в подрясник. Покуда до калитки дошли, что-то 300 рублей золотом в подряснике было. И они меня проводили, калитку открыли. Все совершилось так, как совершилось.

Потом блаженный Сергий посвящает меня во епископа Таганрогского в 32-м году, 27 ноября в Ростове2 .

Вечером во время всенощной было наречение, и я речь говорил. Речь была оригинальная и красивая. Конечно, не подумайте, что это мой талант. Я сам написал, ну а шлифовку делали за меня другие. И я должен был две ночи зубрить.

Во время всенощной в огромнейшем Ростовском соборе вышло пять архиереев, а потом два митрофорных протоиерея меня вывели — в мантии, в клобуке, с крестом. Я сразу начинаю слово3 :

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Высокопреосвященнейшие Владыки, честные отцы и вы, народ Божий! Вы сегодня будете меня избирать и Вы, святители, будете свои апостольские руки возлагать на мое чело, чтобы дать достоинство архиерейства и послушания. Народ избирает, Архиерей посвящает каждого священнослужителя». (Тогда немножко выборность культивировалась, или, как сейчас, — вся власть советам церковным, так и тогда выборное право было. Народом избирается, архиереем посвящается.)

«Я, Ваше Высокопреподобие, Ваше Высокопреосвященство и честный народ, меньше всего мог думать об архиерействе, как внезапно приходит распоряжение: быть Архиереем. В наши времена не отказываются и не говорят: «Аз на него не готов». Так приходится. И скоро возгласят служители: «Повелите! Прикажите!» И к народу обратятся, который выбрал его: «Повелите вести к посвящению!»

И я кратко рассказываю историю Николая Чудотворца, как рано утром спешит он в храм Пресвятой Троицы, спешит приложиться к святыне, а потом спуститься на базар, купить ветку винограда и поспешить на корабль. Но тут из дверей церковных выходят фигуры — и непосредственно к Николаю:

— Как ваше имя?

— Имя мое Николай.

— Пожалуйста, в обитель, вас ждут. Сказано свыше: быть вам архиереем.

Да нет, я не тот! Мой дядя епископ Николай в Патарах. Я спешил помолиться, это ошибка, и я не тот!

— Ты, и не ошибка.

И тогда силой забрали его, привели к епископам, и те прямо и спокойно объяснили:

— У нас в городе непорядок. Прихожане никак не могут избрать себе архиерея, раскололись на несколько частей, и у каждого есть свой любимчик — кандидат. Поэтому Господу было угодно даровать единого и дарует нам. Сегодня видение мы видели во сне. Смирись и получи благодать архиерейства.

Тогда он понял и смирился. Он святой уже был.

И кратко рассказываю историю Александра Команского, как шел он по городу весь черный, как негр, от угольной пыли, нес на плече кошелку и кричал:

Уголья! Уголья! Свежевыжженные уголья! Тише, тише, умываться пойдем, пойдем на собрание. Тебе повелевает Бог быть архиереем города Коман.

Самый красивый момент был — Александр Команский. И у святителя Николая красивый момент был. Люди, которые не ожидали, — и стали. Я не ожидал — и призываюсь. Они чудесным образом призваны к архиерейству, и я осмелюсь сказать, что я права на это имею меньше их, но, по-видимому, призываюсь той же силой, той же Божественной благодатью. Те готовы были бежать, а я возвещаю — готовый к послушанию.

Надо молить Господа, и я молился, я просил праведного Иосифа: «Иосиф, красоту целомудрия, святой мой покровитель, моли Бога о мне, особенно ныне! Святитель Николай, архиепископ Мир Ликийских, моли Бога о мне! Святитель Александр Команский, моли Бога о мне!»

Вот в таком духе слово было. Хоть и плакали немного прихожане, но красиво вышло. Меня немножко знали. Я часто в Ростовском соборе служил и проповеди говорил, будучи архимандритом. Все мне родные были.

Это было на наречении перед всенощной. А перед обедней архиереи облачились, встретили старшего, как обычно, архиереи сели на клиросе, меня вывели в облачении архимандритском, кроме набедренника.

— Чесо пришел еси, брате?

— Архиерейския чести приемлять.

— Добре, а како веруеши?

— Верую во единаго Бога Отца Вседержителя...

Символ веры сказал и говорил о личности Господа Иисуса Христа. Потому что в то время, когда писался чин посвящения в архиереи, бушевало арианство и нужно было архиерею, как носившему образ Патриаршего Первонебесного Архиерея Иисуса Христа, сформулировать это в противовес арианам.

Потом третье: не буду свариться с соседними архиереями, не буду задирать чужие епархии без благословения — чисто административная часть церковного режима.

Потом у всех архиереев благословение нужно брать, и я пошел — пошел — пошел — по чину. И каждый раз, когда спросят: «Чесо пришел?», говорю: «то-то, то-то, то-то». И протодиакон возглашает: «Приводится! Боголюбезнейший архимандрит, Иосиф! Хиротонисатися! Во епископа! Богоспасаемого! Града Таганрога!»


1 Имеется в виду православная община в г. Караганде, в районе Большой Михайловки, основанная преподобным старцем Севастианом Карагандинским.

2 Хиротония архимандрита Иосифа во епископа Таганрогского, викария Ростовской епархии была совершена по указу митрополита Нижегородского Сергия 14/27 ноября 1932 г. архиепископом Дмитровским Питиримом (Крыловым), архиепископом Ростовским Николаем (Амасийским), архиепископом Назарием (Блиновым), управляющим Челябинской епархией, и епископом Барнаульским Александром (Белозером).

3 Слово дается в сокращении в связи с некачественной магнитофонной записью.

 

В ТАГАНРОГЕ, 1932—1935 ГОДЫ. ВТОРОЙ АРЕСТ

Так совершилась епископская хиротония архимандрита Иосифа. В это время обновленцы продолжали свою раскольническую деятельность в захваченных ими храмах.

3 февраля 1933 года епископ Иосиф был назначен временно управляющим Донской и Новочеркасской епархией. Он был тогда единственным православным епископом в Ростовской области, удерживающим свою паству от живоцерковного соблазна.

О бытности епископа Иосифа в Таганроге рассказала Алевтина Федоровна Дикарева (Хабарова), хористка кафедрального собора, г. Ростов-на-Дону:

«Мы жили в Таганроге, недалеко от Никольской церкви, где служил владыка Иосиф. Мне было восемь лет, когда в 1934 году мама впервые привела меня к нему. Владыка жил тоже недалеко от Никольской церкви в расположенном во дворе небольшого частного дома маленьком флигелечке вроде времянки, где была одна маленькая комнатка с земляным полом. В святом углу, где Владыка молился, стоял аналойчик и маленький половичок лежал на полу, а под ним в земле углубление — от долгих молитв и многочисленных поклонов Владыки просела земля. В комнате у него стояли лишь стол, кровать и два стула. Но все чисто, даже белоснежно. Была у Владыки старенькая прислужница Матрона, которая часто забывала, что нужно сделать. Помню, Владыка хотел меня прихорошить — вывести веснушки, и где-то достал для этого специальную мазь. А Мотя той мазью самовар начистила.

Мама показала мне дорогу к дому Владыки, и я носила ему от мамы то крыночку топленого молока, то его любимое блюдо — маринованные баклажаны со сладким томатом. Владыка встречает: «А-а-а! Тиночка — вишенна корзиночка!» Он был хлебосольным и всех, приходящих к нему, угощал, отдавая все, что у него было, стол в его флигеле всегда был накрытый.

Владыка пешком ходил на службы в Никольский собор, шел с посохом, в рясе. Иногда ехал на линейке или на фаэтоне. А бывало, мы вместе с Владыкой шли в церковь. Пока идем, все нищие вдоль дороги выстраиваются, и он всем им давал бумажные деньги. И пока всех нищих не оделит, он в храм не зайдет.

Помню, на Пасхальной неделе 1935 года мы прибежали к Владыке с моей младшей сестрой Лидочкой. Владыка нас благословил, дал Лидочке красное яйцо и сказал: «Как разобьешь, так и умрешь». А мне Владыка ничего не дал. Лидочка радуется: «Яйцо! Яйцо!» А мне обидно: Лидочка в первый раз пришла и яйцо получила, а я сколько хожу к Владыке — и ничего не получила! Но Лидочка играла-играла и разбила яичко. И полгода не прошло, как Лидочка заболела и умерла.

Однажды после службы Владыка сказал мне: «Тиночка, будешь идти со службы, зайди ко мне чай пить». Я пришла, и следом пришли два его иподиакона Андрей и Анатолий. Мотя накрыла на стол, а Владыка усадил меня между иподиаконами и говорит: «Тиночка, выбирай себе иподиакона. Какого иподиакона выберешь? Старшего или младшего? Выбирай старшего!» Я смутилась тогда и покраснела.

Это пророчество Владыки сбылось через 17 лет. Моим мужем стал старший иподиакон Ростовского кафедрального собора Владимир Дикарев.

Помню, в 1935 году у владыки Иосифа жил вернувшийся из лагерей его духовный отец архиепископ Арсений1 . Однажды, придя к Владыке, я увидела его — седого, изможденного старца в очках. Владыка Иосиф сразу: «Владыка Арсений, — говорит, — благословите Тиночку нашу, благословите!» Владыка Арсений благословил меня и поцеловал в голову. У него было прекрасное лицо святого старца. Потом я была только на похоронах архиепископа Арсения в 1937 году в Таганроге2 .

В конце Рождественского поста 1935 года владыку Иосифа арестовали. Его увезли из дома ночью на черной машине».

Епископ Иосиф был осужден на пять лет концлагерей «за антисоветскую агитацию и связь с архиепископом Арсением (Смоленцом), который явился в Таганрог после отбытия им ссылки».

Для отбытия срока наказания Владыка был направлен в Ухто-Ижемские лагеря Коми АССР3 , куда был этапирован осенью 1936 года.

 


1 Архиепископ Арсений (Смоленец) с 1932 по 1930 г. находился в концлагере. 17 сентября 1935 года назначен Архиепископом Семипалатинским, но на епархию не поехал по болезни.

2 Скончался 6/19 декабря на покое в г. Таганроге. Погребен на городском кладбище. Митрополит Иосиф говорил о нем: «Всю жизнь в дороге, а умер в Таганроге». На одном из портретов архиепископа Арсения Владыка написал своей рукой: «(Судьба) — Промысел подарил мне встречу на моем жизненном пути с этим человеком, которого жизнь была — почти легенда, но — реальность».

3 Архив УФСБ по Ростовской обл. Д. 1472.

 

ЭТАП, ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 1936—1940 ГОДЫ


Борис Филиппов, сам переживший ужасы пересылки, вспоминает следующее:

«Осень 1936 года. В Котласе нас, этап заключенных, направляемых в Ухтпечлаг, перегружают из забитых до отказа теплушек в трюмы огромных грузовых барж. Мы должны плыть до Усть-Выма, чтобы оттуда почти двести километров топать пешком — под конвоем уголовников и «бытовиков». Плыть нужно не один день, так как утлый, тщедушный параходишко через силу тянет две гигантские баржи.

В трюме нельзя протянуть ноги: забитый людьми и их немудреными вещами, удушливо-зловонный трюм — один из сквернейших кругов Дантова ада. Сидим впритык друг к другу, обливающиеся грязным потом, обовшивевшие, изнуренные. И мечтаем только об одном: хотя бы на полчаса прилечь, вытянуть ноги, как-то расслабиться. Только небольшое пространство в трюме не затолкано до отказа: это место, где расположилось духовенство с большими сроками, направляемое в лагерь. Русские монахи и священники — католические пасторы, менонитский пастор — и местечковые раввины, лютеранские пасторы — и старичок мулла. И среди них стройный, худощавый, в аккуратно подштопанном подряснике и черной скуфейке епископ Таганрогский Иосиф (Чернов). Любопытно, что к этой группе духовенства не пристают даже завзятые уголовники, не только их не «курочат» (грабят), но даже, как видно, освободили им лучшее и наиболее просторное место в трюме.

И вдруг владыка Иосиф подходит ко мне и сидящему впритык со мною профессору-геологу Яковлеву, брюзге и чудаку, никак не могущему примириться с условиями этапа. Это он в теплушке требовал, чтобы молодой грабитель и убийца уступил ему, пожилому ученому, место у узкого полузабитого окна. Это он, обращаясь к отпетым уркам, увещевал их, напоминал о своих научных заслугах...

Владыка Иосиф ведет нас к своей группе и предлагает часок-другой полежать, отдохнуть, а он, Владыка, и менонитский пастор Греберт посидят в это время: они, мол, уже належались вдосталь. И так же, после нас, были позваны еще и еще другие замученные вконец заключенные, а владыка Иосиф все сидел и сидел, и с ним вместе уступали место то раввин, то католический пастор, то старый мулла.

Трудно тому, кто не испытывал прелестей советского этапирования заключенных, понять как следует, какое значение имел для нас этот двухчасовой отдых, эта возможность вытянуть ноги во всю длину тела, эта возможность хотя бы немного побыть не в скорченном, сплюснутом другими грязными и потными телами состоянии!

По прибытии в Чибью (на Ухту) мы расстались. Владыку Иосифа направили на строительство тракта Чибью-Крутая, где он вскоре устроился поваром к начальнику строительства. И опять, стоило ему за чем-нибудь появиться в Чибью, он забегал к нам и всегда приносил что-нибудь со стола своего «хозяина»: то несколько сдобных булочек, то кусочек сала, то горстку сахару. И нам, вечно голодным, это было не только материальной поддержкой, но и какой-то весточкой из другого мира.

А Владыка, всегда веселый, жизнерадостный, приговаривал, частенько повторяя слова старца Амвросия Оптинского: «От ласки загораются глазки», — и хорошо улыбался.

И в тюрьме, и в лагере Владыка избегал разговоров о религии, о Боге. Он старался только деятельно помочь, а когда, скажем, тот же Яковлев затевал разговоры о высоких материях, видимо, стеснялся и нехотя отговаривался:

— Ну, что-то мы, бедолаги, о Боге рассуждать будем. Ведь нам Его все равно не понять, не охватить нашей куцей мыслью. А вы вот лучше потихоньку молитесь о самом насущном, сегодняшнем...

И хорошо, ласково улыбался.

Был он несомненно умен — русским умом, открытым, чуть с лукавинкой, был по-хорошему простонародно остроумен и, главное, никогда не унывал. И соприкасающиеся с ним заражались его русским радостным умом сердца»1 .


Сам владыка Иосиф рассказывал, что некоторое время он работал в лагере пекарем и выпекал булочки. При этом он экономил немного муки. В том же лагере в числе вольнонаемных работала женщина, которая одна воспитывала троих детей. Владыка решил ей помогать — отдавал сэкономленную муку. Но вскоре от женщины пошли искушения. «И мне, — говорил Владыка, — пришлось проситься на другую работу. Бежать, как Иосифу Прекрасному».

Его перевели в лагерную туберкулезную больницу. Надо было 90 коек обслужить, ночью вымыть 90 плевательниц, чтобы к утру они были чистенькие. Пока больные уголовники спали, он ползал под нарами и мыл плевательницы. Иногда нечаянно задевал кого-нибудь из уголовников, за что его спросонья пинали ногами. Плевательницы были деревянными и впитывали в себя всякие мокроты. Другие заключенные скоблили их щетками, но Владыка выскабливать щеткой не успевал, ему не хватало времени. И однажды он заплакал и сказал: «Господи, неужели Тебе приятно, что Твой архиерей возится в плевательницах? Но если Тебе это угодно, то я буду мыть их руками». И стал мыть архиерейскими руками и скоблить ногтями эти плевательницы. «Но для меня было лучше мыть плевательницы, — говорил Владыка, — чем терпеть искушения от "египтянки"».

В Коми, на Севере, Владыка работал на лесоповале, и тогда ему приходилось очень много страдать. У него были обморожены пальцы на руках и на ногах.

Еще рассказывал, что приходилось работать медбратом в лагерном лазарете. Там была изба — покойницкая, где стояли стеллажи, на которые клали покойников. Однажды ему поручили анатомировать покойников. Врач ушел, а ему дал задание вскрывать брюшную полость. «Я, — рассказывал Владыка, — вскрывал, а после зашивал мертвецким швом, обмывал покойников и одевал их».

Начальство лагеря доверяло Владыке, и поэтому в его обязанности входило вывозить покойников за пределы зоны и хоронить их в заранее вырытых ямах. Владыка опускал покойников в ямы, закапывал и возвращался в зону. Ездил он на лошаденке, такой же дохленькой, как и все зеки, потому что она тоже недоедала. Но Владыка говорил, что это его занятие было промыслительным, потому что он тут же, пока вез умерших, совершал по чину отпевание, так как имена их были ему известны. Если же Владыка не знал чьего-то имени, он отпевал с такой формулой: «...упокой, Господи, душу раба Твоего, имя которого Ты Сам веси...»

Работая в лазарете, Владыка часто недосыпал, потому что работы было очень много. И однажды зимой, когда стояли жестокие морозы, он в очередной раз вез девять покойников за пределы зоны и немного вздремнул. В это время лошадь, везя телегу под косогор, оступилась и скатилась по снегу вместе с санями в глубокий овраг. «Когда я очнулся, пришел в себя, — вспоминал Владыка, — то увидел, что сижу в глубоком снегу, а рядом со мной сидит один из покойников, которого я вез на захоронение». И всю эту ночь Владыка вытаскивал покойников из оврага.

Другой эпизод из лагерной жизни. Однажды в числе других заключенных Владыку гнали по этапу. Был длительный переход, заключенные долгое время не имели возможности отдохнуть. Когда конвой менялся, производилась пофамильная выкличка, заключенные должны были стоять в строю. И лишь тогда, когда конвоиры закуривали, у заключенных было несколько минут для отдыха, и они в изнеможении просто валились на землю. Но и таких перекуров на этапе было очень мало. И вот после такого долгого этапа группу зеков привели в лагерь назначения. «Этап пришел, — рассказывал Владыка, — днем. Нас завели в барак, и я, не помня себя от усталости, упал на какие-то нары и заснул. Проснулся я оттого, что пришедшие с работы зеки-уголовники стащили меня с нар на пол. Оказалось, что я лег на чужие нары, что по зековским законом считалось преступлением. Они стали пинать меня ногами, запинали под нары и обмочили. В эту ночь я спал под нарами. И только надежда на Бога и упование на Божие милосердие помогли мне вынести и пережить такую ситуацию. Потому что даже в этих нечеловеческих условиях я ощущал присутствие Божие и Его покров. Но если человек оставался здесь один на один с самим собой, то нередко это заканчивалось трагически. Бывало, что заключенные, дойдя до отчаяния, просто накладывали на себя руки, потому что одними только человеческими силами выдержать все это было невозможно».

Жить в бараке с уголовниками первое время было очень трудно. Но сила Божия в немощи совершается. И, изнуренные телом, силой духа совершали преображение тех, кто находился рядом с ними. Некоторые из уголовников, сидевших вместе с Владыкой, выходили из тюрьмы преображенными, верующими людьми. И впоследствии уже на свободе они находили Владыку, списывались с ним, приезжали к нему как к большому другу и благодарили за то, что он помог им переосмыслить свою жизнь, духовно возродиться.

Владыка рассказывал, что в лагерях он был дневальным у инженера-геодезиста, посудомойкой на кухне, был в пекарне, и в прачечной, и у него работа спорилась. Он имел дар общения с людьми, и люди ему помогали. Он умел быть обаятельным, мог пошутить. И с начальством он как-то ладил, получал поощрения и благодарности. Был трудолюбив, и его за это в лагере уважали. Но самое удивительное, что в этих условиях человеку можно озлобиться, замкнуться, а он из лагерей вышел совершенно светлым человеком, с открытым сердцем, вмещающим в себя чужие страдания.

Архимандрит Наум Свято-Троицкой Сергиевой Лавры при своем посещении митрополита Иосифа в Алма-Ате слышал от него следующее повествование:

«Был в республике Коми главный чекист, который ведал ссыльными. Тетя этого генерала упрашивала племянника не стеснять осужденного епископа. «Ну ладно, — соглашался тот, — можно молиться ему, сколько он хочет, но чтобы собиралось не больше трех-четырех человек. И посылки, и письма пусть получает, и еще что потребуется — разрешим».

Владыка говорит ему однажды в его приезд, полушутя, прикрывая свою прозорливость:

— А что, если тебя, генерала, на высокую должность в Москву вызовут?

— Да как это меня из провинции в центр возьмут? Там много ученых.

— Ну, если тебя переведут на эту должность, то дай обещание, что освободишь меня и моего соседа ксёндза (и еще одного заключенного назвал).

Уехал. Через несколько дней — приказ: сдать дела и ехать на руководящую должность в Москву.

Генерал приехал к Владыке, долго ходил вокруг него и удивлялся и думал: человек, который как пророк.

— Да, Иван Михайлович, Вы действительно непростой человек, Вы связаны с Богом.

Через несколько месяцев пришли бумаги об освобождении владыки Иосифа и тех людей, за которых он просил».


1 Газета «Новое Русское слово». Нью-Йорк, февраль, 1976.

 

ОСВОБОЖДЕНИЕ. ЖИЗНЬ В «БЕЛОМ ДОМЕ»

В декабре 1940 года Владыка был освобожден из лагеря и направлен на старое место жительства в Таганрог. По пути следования заехал в Москву к митрополиту Сергию, у которого пробыл одни сутки. Он рассказал ему о своей жизни в лагерях, о том, что возвращается в Таганрог. Но назначения управлять Таганрогской епархией владыка Иосиф не получил да и не мог получить, так как все церкви в Таганроге к тому времени были закрыты. Владыка решил устроиться на работу в госучреждение. «Но любимые мои власти, — вспоминал Владыка, — велели мне в течение суток из Таганрога выехать. И мне пришлось уехать в Азов».

В Азове Владыке надо было искать для себя жилье и работу. Директором одних из детских яслей Азова была духовная дочь Владыки. Он нашел ее и попросил: «Помоги, мне надо существовать». И она устроила его сторожем и истопником в эти ясли1 .

Впоследствии Владыка всегда очень умилительно вспоминал детские горшочки, которые стояли в яслях целой стопочкой, и ополаскивать которые тоже входило в его обязанности. Он рассказывал, как ночью, бывало, просыпались дети и он их, полусонных, приносил на руках или подводил за руку и сажал на горшочки. «Меня дети любили, — вспоминал Владыка, — и это меня очень радовало».

Вскоре в Азове Владыка вошел в контакт с общиной почитателей святого праведного Иоанна Кронштадтского, по месту своего нахождения называемой «Белый дом».


Из следственных показаний епископа Иосифа:


«В начале 1941 года после отбытия срока наказания я прибыл в Азов и осел там на постоянное место жительства. Проживая в Азове на квартире знакомых мне православных верующих, я устроился на работу в качестве сторожа в детские ясли при Азовском холодильнике. Однако с течением времени обо мне как епископе стали знать многие верующие, проживающие в Азове. Примерно в конце июня меня посетил гражданин, назвавшийся Шахматьевым Петром Михайловичем. В беседе, которая состоялась у меня на квартире, Шахматьев рассказал, что он является глубоко верующим человеком, признает Церковь Патриаршей ориентации, но принадлежит к группе верующих, так называемых последователей Иоанна Кронштадтского. При одной из наших очередных встреч он обратился ко мне с просьбой посвятить его в сан священника. Не отказав в просьбе Шахматьева, 16 августа я посвятил его сначала в диакона, а затем 18 августа — в иеромонаха. К этому же времени относится мое знакомство и с другими участниками группы Шахматьева».

Вспоминает бывший член общины «Белый дом» архимандрит Иоанн (Петр Алексеенко):

«В Азове в 1930 году священником Феодором Легаловым была образована община последователей и почитателей святого праведного Иоанна Кронштадтского. Община называлась «Белый дом» по месту своего расположения в белом, т. е. выбеленном белой известью, доме. В общине насчитывалось около 30 человек. Все члены общины были женатыми или замужними, но только по документам, фиктивно. На самом деле все жили по-монашески. Это был как бы тайный монастырь. Женщины располагались в одном помещении «Белого дома», мужчины — в другом. А служили и молились все вместе в зале. У нас антиминс был, богослужебные книги, ризница. Отец Феодор Легалов служил Литургию, мы причащались каждое воскресенье. А в будние дни все работали на Рыбкомбинате.

Нас троих братьев — Петра, Павла, Степана и сестру Варвару в общину привела и благословила наша мать. Я имел послушание от общины: был поставщик хлеба — получал по карточкам хлеб на всю общину — и работал в типографии вместе с моим братом Павлом.

Церкви, где возносилось имя митрополита Сергия, члены общины не посещали. Но позднее, при владыке Иосифе, мы уже стали поминать на Литургии митрополита Сергия.

Отец Феодор Легалов старался узнавать адреса осужденных священников, и всем, кто из духовных лиц находился в лагерях, от общины посылались посылки. Монахини шили для заключенных одежду и собирали эти посылки. И когда владыка Иосиф находился еще в лагере, мы из Азова тоже ему посылки высылали, а самого его не знали и не видали.

В 1940 году Владыка из лагеря освободился, в 1941 году приехал в г. Азов, устроился работать в детские ясли сторожем и там же жил. Но мы об этом еще не знали.

Однажды он пошел на базар молоко покупать, матушка Питирима его там увидела, присмотрелась к нему, к его одежде и говорит: «Рубашку эту я шила. Что это за человек? Личность его я не знаю, но личность особая». Пришла и отцу Феодору рассказала.

Так вот в Азове через рубашку угадали, что он епископ Иосиф, которому в лагерь высылали посылки.

Мы его из детских яслей забрали в «Белый дом». Нас было уже 38 человек. Владыка стал у нас служить. Часто Литургию служили ночью. Жезлоносцем был маленький мальчик. Во время богослужения он укладывался у ног Владыки и засыпал. Жил Владыка в том зале, где молились. А от посторонних мы его «хоронили» в подвале.

Потом Владыка постриг нас с братом Павлом в монашество. Вскоре умер отец Феодор, и владыка Иосиф для общины рукоположил в сан иеромонаха Петра Шахматьева (Щербаков его настоящая фамилия), а в 1946 году, когда мы находились уже в тюрьме, Владыка возвел его в сан архимандрита. А брат мой, отец Павел, шутливо говорил отцу Петру: «Ты еще за иеромонаха срок отбудь!»

Вскоре началась Великая Отечественная война»



1 В яслях владыка Иосиф работал с марта 1941 года по январь 1942 года.

 

ОБРАЩЕНИЕ К ИСТОРИИ

«Вследствие нападения фашистской Германии на Советский Союз в июне 1941 года в течение нескольких месяцев огромная территория от Карелии на севере до предгорий Кавказа на юге оказалась отрезанной. От нескольких недель и месяцев до двух с половиной — трех лет оказались в зоне фашистской оккупации Белоруссия, Украина, Прибалтика, многие западные, центральные и южные области России. Период оккупации ознаменовался сильным религиозным подъемом на оккупированных территориях. «Религиозное пробуждение было массовым и стихийным. Народ, как в городах, так и в сельской местности... сам шел на открытие храмов, на их временный ремонт и украшение»1 . «Верующий народ, голодный, нищий, разоренный войной, самоотверженно трудился над восстановлением храмов Божиих, украшал их уцелевшими в домах и пожертвованными иконами, приносил тайно укрывавшиеся богослужебные книги. Богослужения совершалось в храмах, переполненных народом»2.

Православную Церковь вследствие ее важной роли в Русской истории фашисты решили использовать в своих целях. В системе Главного управления имперской безопасности (СД) имелся специальный «церковный отдел». В его задачи входили контроль и наблюдение за деятельностью религиозных организаций... изучение настроения духовенства и активных прихожан, внедрение агентуры в церковные административно-управленческие структуры и вербовка агентов из среды священнослужителей.

При этом основной линией в решении «религиозного вопроса» была ориентация на разрушение (внутреннее и внешнее) сложившихся традиционных устойчивых церковных структур, «атомизацию» конфессий и церквей. Там, где это признавалось неэффективным или не отвечающим целям рейха, ставилась задача, не останавливаясь ни перед какими средствами и методами воздействия, достижения полного контроля над деятельностью Церквей.

Следует отметить, что религиозными проблемами вплотную занимался и считал их одними из важнейших в деле «управления покоренными народами» А. Гитлер. 11 апреля 1942 года в кругу своих приближенных он изложил свое видение религиозной политики: насильственное дробление Церквей, принудительное изменение характера верований населения оккупированных районов, запрещение «устройства единых церквей для сколько-нибудь значительных русских территорий». Чтобы не допустить возрождения сильной и единой Русской Церкви, были поддержаны некоторые раскольничьи юрисдикции на Украине, в Прибалтике и Белоруссии, которые выступали против Московской Патриархии и объявили о своем намерении образовать автокефальные (независимые)… церковные организации. ...Существуют архивные документы, свидетельствующие, что осенью 1942 года разрабатывались планы проведения Поместного Собора в Ростове-на-Дону или Ставрополе с избранием Патриархом митрополита Берлинского Серафима (Лядэ) — немца по национальности, находившегося в юрисдикции карловчан3 .

Большое внимание со стороны оккупационных властей уделялось использованию религиозной темы в своей идеологической работе. В прессе всячески подчеркивалось, что новый режим несет религиозную свободу. Настойчиво «рекомендовалось» в проповедях и во время церковных церемоний выражать верноподданнические чувства к А. Гитлеру и Третьему рейху. Духовенство заставляли участвовать в «праздновании» годовщины начала войны и тому подобных дат.

Но расчеты на поддержку «нового порядка» со стороны угнетаемых в СССР религиозных организаций не оправдались. Русская Православная Церковь заняла видное место в патриотическом движении в Советском Союзе. Открывшиеся храмы стали центрами русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Однако, нельзя приписывать непосредственно немецкой армии заслугу духовного возрождения России. Для человека верующего вообще политические причины отступают на задний план там, где ясно видна воля Божия. События Великой Отечественой войны показали безрезультатность компромиссов прошлых лет. В считанные месяцы Церкви стало возвращаться то, что было отнято у нее в 20-30-е годы и что не удалось отстоять никакими уступками и заявлениями о лояльности.

В августе 1942 года после оккупации Таганрога немецкими войсками епископ Иосиф вышел из «подполья» и стал служить в качестве епископа в Таганроге. Он старался вести очень осторожную политику, подчеркивая при этом свою верность Московской Патриархии.

В этот период Владыкой составлены акафисты прп. Пелагии, свт. Павлу Исповеднику, архиепископу Константинопольскому, вмч. Иакову Персиянину, прав. Иосифу Прекрасному. Десятый кондак святителю Павлу Исповеднику читается так: «Спасение пастве твоей промышляти не преставая, отче Павле; во дни изгнания твоего в Риме пребывавый и святейшего Юлия, идеже сретил еси поборника себе в скорби, гонении и клевете от злоречивых...» К этому слову имеется примечание Владыки: «1942 г. Отселе началась бомбежка, все засыпало стеклом и глиной 23 июля с. г.».



1 «Записки миссионера о жизни в Советской России». Вестник РХД, 1956, №40, с. 35.

2 Протоиерей Владислав Цыпин. История Русской Церкви. М., 1997, т. 9, с. 273.

3 М. В. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999, с. 138, 141.

 

 

ЖИЗНЬ В ОККУПАЦИИ. ТАГАНРОГ

Архимандрит Иоанн (Алексеенко):

«Летом 1942 года на Азов наступали немцы. Владыке как подвергавшемуся репрессиям прислали карточку, чтобы он из города выселялся. Но Владыка пришел до нас, и мы его в подвал захоронили. Подвал был отдельно во дворе. Как только кто в калитку застучит, мы доску открывали и Владыку в подвал опускали, потом доску прикладывали и песочком сверху щелей посыпали. А он оттуда говорил: «Матушка Гавриила, что ты меня заживо погребаешь?» Приходили комиссии, все осматривали, но Владыку не находили.

Когда немцы забрали Азов, Владыка ушел в Таганрог. Он был епископом Таганрогским и служил сначала в Крестовой церкви архиерейского дома. Я тоже ушел вместе с ним и служил там же. Во время немцев мы начали восстанавливать Никольский собор в Таганроге1. Мы этот собор отстроили и в нем служили. Но после ухода немцев русские сбросили на собор зажигательную бомбу, и он сгорел.
Однажды меня на улице забрали немцы и заставили мостить мостовую. Но Владыка меня выручил, он объявил: «Это мой диакон», и меня немцы отпустили. А мне сказал: «Если тебя кто задержит, ты отвечай: «Я бишов кирики дьякон». (Бишов — епископ.) В Таганроге он рукоположил меня во иеромонаха.

Когда немцы уходили из Таганрога, Владыке пришлось эвакуироваться в Умань. Владыка ушел, я его проводил. Я оставался еще в Таганроге, в архиерейском доме и по его благословению управлял епархией»2.


Алевтина Федоровна Дикарева (Хабарова):

«Мы встретились с владыкой Иосифом через шесть лет в 1942 году в оккупированном немцами Таганроге. Он служил в Крестовой церкви архиерейского дома. Я пела там в хоре. Остальные церкви в Таганроге были еще закрыты. Владыка увидел меня и, как прежде, спросил шутливо: «Как дела, Тиночка, вишенна корзиночка?»

В Таганроге немцы перенесли памятник Петру I с берега моря в центр города на Ленинскую улицу, а памятник Ленину оттуда убрали. И Владыку заставили служить благодарственный молебен на улице при открытии памятника Петру I. Два хора пело, народа было множество. И Владыке речь пришлось говорить. А когда наша армия зашла в Таганрог, опять Ленина в центре поставили, а Петра I перенесли к морю».






1 Никольский собор в Таганроге был закрыт в 1938 году.
2 Сохранились собственноручно написанные владыкой Иосифом документы: справка.

О. Иеромонах Иоанн Алексеенко действительно мною пострижен в монашество, рукоположен во иеродиакона и во иеромонаха в гор. Таганроге.

Епископ Иосиф, б. Таганрогский.

26 июня 55 г. Кокчетав.

Иеромонаху Иоанну Алексеенко.

Вы настоящим назначаетесь настоятелем Крестовоздвиж. церкви при Таганрогском Архиерейском доме с правом приглашения к себе в помощь лиц по Вашему усмотрению. Епископ Иосиф.

18 февр. 43 г. №128

 

ОБРАЩЕНИЕ К ИСТОРИИ

«В оккупированных южных областях религиозную жизнь на первых порах возглавили два уцелевших к 1941 году и живших на покое архиерея — архиепископ Ростовский Николай (Амасийский) и епископ Таганрогский Иосиф (Чернов). ... В Ростове-на-Дону, где к началу войны оставалась одна действующая церковь, вскоре после его взятия в июле 1942 года немецкими войсками открыто восемь храмов. ... Всего в Ростовской области в период оккупации открылось 243 храма. ... Вскоре в Ростов переехал живший в Ейске архиепископ Николай. ... Епископ Таганрогский Иосиф также вновь возглавил епархию и даже въехал в свой прежний архиерейский дом. К концу 1942 года оба архиерея вошли в состав Украинской автономной Церкви Московской Патриархии, в храмах их епархий возносили имя митрополита Сергия (Страгородского). Однако особым посланием Патриаршего Местоблюстителя от 20 марта 1943 года архиепископ Николай (Амасийский) был осужден за связь с гитлеровцами. На Ростовскую область стремился распространить свое влияние и Патриарх Румынской Православной Церкви Никодим, вступивший в переписку с архиепископом Николаем»1 .

Когда в сентябре 1943 года митрополит Сергий (Страгородский) был избран Патриархом Московским и всея Руси, оккупанты запретили возносить его имя за богослужением.

Итак, владыка Иосиф вновь стал открыто служить в Таганроге. Но с немцами у него сразу возникли трудности. Они не могли простить ему его верности Московской Патриархии и поминовении им имени Патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия на богослужениях. Он безбоязненно поминал его даже тогда, когда тот стал Патриархом и осудил всех епископов-коллаборационистов. В дальнейшем на допросах и беседах, проводимых в Ростове, Таганроге, Николаеве и Умани, немецкое командование неоднократно предлагало владыке Иосифу сотрудничество в целях фашистской пропаганды, грозя арестом и расстрелом. Епископ Иосиф отвечал отказом2.

В материалах следственного дела имеются следующие показания епископа Иосифа, относящиеся ко времени оккупации немецко-фашистской армией юга России:

«Через 7 дней [оккупации г. Азова] я получил в комендатуре [г. Азова] пропуск и 4 или 5 августа ушел в Таганрог. Прибыл в Таганрог 8-9 августа. По прибытии в Таганрог я был вызван к зам. бургомистра г. Таганрога Акимцеву, которого я знал более 20 лет как соседа по жительству в Таганроге, человека верующего, церковного. Через несколько дней Акимцев вручил мне документы на право служения в городе и повел к бургомистру города для знакомства.

В августе 1942 года в Таганроге я был вызван в отдел немецкой пропаганды, где начальник пропаганды предложил мне выступить в церкви с антисоветской профашистской речью перед гражданами, по случаю освящения Никольского храма. Задание было отпечатано на листе бумаги, и он дал мне этот лист прочитать, чтобы я увидел его содержание. В этом документе излагалась клевета на Православную Русскую Церковь и на митрополита Сергия. Восхвалялись немецко-фашистские войска и их командование. В заключении граждане Таганрога призывались к повиновению, послушанию и преданности оккупирующим властям.

28 августа было [мною было] совершено освящение [открытого немцами Никольского] собора. Освящая Никольский храм, я с этой речью не выступил.

Во время службы после освящения храма кто-то из священнослужителей сообщил, что мне немедленно надо явиться в комендатуру. Не окончив службы, я поехал в комендатуру, где был принят комендантами городов Таганрога и Ростова. Ростовский комендант предложил мне через 10 дней прибыть в Ростов для проведения в церкви богослужений, после чего вместе с ним поехать в Новочеркасск.

Через 10 дней я на попутной машине выехал в Ростов. В Ростове я пошел в комендатуру. Комендант г. Ростова принял меня и допрашивал по вопросам, касающимся моего выезда из Таганрога в Ростов. Мне предложили принять участие в материальной и духовной поддержке пленных красноармейцев, которые сдались немцам в плен. Я отказался. После допроса я был задержан.

На третий день я был вызван комендантом на допрос, где последний объявил мне, что я якобы прислан митрополитом Сергием и одним из руководителей советского правительства для работы на оккупированной территории в пользу СССР. Я дал отрицательный ответ. Тогда комендант заявил мне, что он располагает данными, изобличающими меня в работе на СССР, но свои слова ничем не подкрепил. Я доводы коменданта опроверг. В ходе дальнейшей беседы комендант спросил меня, чем я могу помочь немецкой армии. Я ему ответил, что могу быть поваром, могу белье стирать и дрова рубить, чему меня научили при советский власти за время моего пребывания в лагерях. На это комендант мне сказал, что они в этом не нуждаются, что им нужно помогать в области пропаганды. Пропаганда, по его мнению, дороже золота и сильнее оружия. В проведении фашистской пропаганды я отказался. Комендант сообщил, что они запрашивали командующего Южным фронтом генерала Клейста — что со мной сделать. Он распорядился меня из-под стражи освободить и поселить в г. Таганроге без права выезда из Ростовской области. В это время вошли два конвоира, комендант показал рукой, что я освобожден, конвоиры вывели меня из здания, посадили в автомашину и повезли на вокзал, где я сел в поезд в сопровождении фельдфебеля и поехал в Таганрог.

В феврале 1943 года [в Таганроге] Акимцев вручил мне направление и пропуск на проезд из Таганрога в Мелитополь, при этом объяснил, что это есть распоряжение комендатуры, которое я обязан выполнить. На третий день я на легковой автомашине, принадлежащей одной из немецких войсковых частей, выехал в Мелитополь. Пробыв несколько дней в Мелитополе, я без пропуска и разрешения поехал в Каховку. Выехал в Каховку потому, что [в Мелитополе] не было возможности служить в церкви. Кроме того, я опасался, что меня втянут в работу гестапо. В Каховке пробыл с марта по июнь 1943 года. В Каховке по приглашению священника я по воскресеньям проводил в церкви богослужения3. В июне 1943 г. по вызову Акимцева я из Каховки выехал обратно в Таганрог. И в Таганроге пробыл с июля 1943 года по 27 августа того же года. В августе 1943 года Красная Армия готовилась взять Таганрог».


Митрополит Иосиф — о себе:


«Когда немцы отступали, я к матушке Марии пришел: «Что делать?» Она говорит:

— Деточка, немцы уйдут, русские победят.

— А мне что делать?

— Коли останешься с русскими, то изобьют — прямо вот так в рай. Коли немцы останутся — забьют. В рай! А когда немцы уйдут и большевики придут и не забьют — це Мария уже нэ знаэ, Мариянэ брэша, но будешь большевицкий митрополит, коли не забьют. Иди, деточка, я уже устала.

Вот такие вещи.

Потом я ее хоронил в последние дни оккупации. Из собора Никольского нес ее до самого кладбища. На кладбище речь говорил матушке Марии. Она умерла 16 июня 1943 года в день святителя Тихона Амафунтского».

То, что владыка Иосиф сам будет хоронить старицу Марию, она предсказывала ему заранее. И еще говорила: «Будешь митрополитом, но выше не поднимайся». И, подтверждая слова Российского старца, в пустыньку к которому вместе с Ваней Черновым ездил владыка Арсений, матушка Мария говорила, что смерть владыки Иосифа наступит от ножа.



1 М. В. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве, с. 166-167.

2 Архиепископ Василий. Некролог «Памяти епископа-исповедника» // Вестник русского студенческого христианского движения. 1975. №119, с. 225-229. Архив УФСБ по Ростовской обл. Д. 1472.

3 Владыка Иосиф рассказывал, что, находясь в Каховке, он спас от отправки в Германию будущего Одесского митрополита Сергия (Петрова, † 1990 г.). Тот был уже занесен в списки отправляемых, но Владыка объявил властям, что этот человек уже пострижен им в монахи и рукоположен во иеродиакона. И его не тронули, раз он имел священный сан. А он был тогда еще иподиаконом у владыки Иосифа. В «Каталоге русских православных архиереев» сообщается о том, что будущий митрополит Сергий (Петров) «16 апреля 1943 года пострижен в монашество и рукоположен во иеродиакона епископом Таганрогским Иосифом». Т. VI, с. 154.

 

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Продолжение следственных показаний владыки Иосифа:

«В августе 1943 года ко мне на квартиру пришел Акимцев и сообщил, чтобы я был готов к отъезду из г. Таганрога в г. Мариуполь. Поеду я вместе с его семьей. Почему я должен был выезжать из Таганрога в Мариуполь, Акимцев мне не объяснил. С семьей Акимцева мне выехать не удалось. На другой день при содействии жены Акимцева я сел на грузовой немецкий автомобиль с мальчиком Галушкой Иваном, выехал из Таганрога и через несколько часов был в Мариуполе.

В Мариуполе я имел две встречи с архиепископом Николаем (Амасийским), во время которых были беседы о церковных делах. Архиепископ Николай сообщил мне о своей церковной службе и о том, как его два раза вызывали в гестапо по случаю его высказываний, направленных против немцев.

Части Красной Армии наступали на Мариуполь. В Мариуполе была паника. Жандармерия предупреждала всех граждан о том, чтобы быстрее из Мариуполя эвакуировались. Кто не эвакуируется и не выполнит их распоряжения, будет расстрелян. Предупреждали, что Мариуполь будет сожжен. Пробыв в Мариуполе двое суток, я выехал в Умань.

Из Мариуполя я выехал в Умань на подводе с семьей Акимцева и Галушкой Иваном. Следовал через города: Бердянск, Ногайск, Мелитополь, Каховку, Херсон, Николаев и Первомайск. В Мелитополе я пробыл трое суток. В Николаеве трое суток. В Каховке я пробыл только одну ночь. В Херсоне я также пробыл одну ночь. В Первомайске я пробыл шесть суток.

В Мелитополе я имел одну встречу с епископом Серафимом1 , к которому я пришел на квартиру с визитом. Во время встречи у меня была беседа, касающаяся его церковных дел. Кроме того, епископ Серафим сообщил мне, что его вызывали в гестапо и допрашивали обо мне. Ругали его в гестапо за то, что епископ Серафим предоставил мне право служить в Каховке.

В Николаев в сентябре 1943 года я прибыл пешком. По прибытии в Николаев я остановился на окраине города в квартире неизвестного мне крестьянина. Примерно через полчаса после моего появления в Николаеве ко мне пришел неизвестный человек, русский, в темном костюме, и сказал, что меня просят немедленно явиться в геббельскомиссариат к политическому комиссару барону Крушелю. Я немедленно пошел к барону Крушелю, который принял меня в кабинете. Он поставил мне ряд вопросов, касающихся моего пути следования в г. Умань. Кроме того, Крушель доказывал мне, что я якобы имею связь с митрополитом Сергием (Страгородским) и работаю в пользу СССР. Я дал отрицательный ответ. Он проверил мои документы и сказал, что в Умань я не поеду, так как мне там делать нечего, а останусь в Николаеве, где у них намечается проведение немецко-фашистской пропаганды, и я буду для них полезным человеком. Находящийся в Николаеве архиепископ Антоний с возложенной на него работой не справляется. Я отказал, объясняя, что епископов назначать может только высшая церковная власть. После этого Крушель предложил мне остановиться в

Первомайске и по его требованию приехать в Николаев. На это я Крушелю дал согласие.

В Первомайске я имел две встречи с архиепископом Антонием у него на квартире.

Через шесть суток после моего приезда в Первомайск я из Первомайска уехал в Умань. Уехал потому, что не желал иметь дело с Крушелем».

 

1 Вероятно, Серафим Кушнерук, «епископ Николаевский» в 1942-1944 гг., принадлежащий к украинским автокефалитам.

 

 

УМАНЬ. ГЕСТАПОВСКАЯ ТЮРЬМА. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Продолжение следственных показаний владыки Иосифа:

«В Умань я прибыл в октябре 1943 года и пробыл там по июнь 1944 года, т. е. до дня своего ареста.

По прибытии в Умань я по ходатайству благочинного Буйникло Константина получил разрешение у комиссара СД проводить службу в церкви.

Примерно через 20 дней я был вызван в гебит-комиссариат, где мне предлагали также заняться профашистской пропагандой, причем на сей раз, когда меня вызывали, мне прямо сказали, что большевики сейчас решили пойти походом до Атлантики, что в связи с этим всем нужно вооружиться кто чем может и вести борьбу против большевиков. Что мне, как священнику, нужно написать статью антисоветского характера, направленную против Патриарха Сергия и той игры в церковь, которую якобы ведет советская власть. Воспеть новые порядки немцев, которые якобы создали хорошую жизнь на Украине. Дав свое согласие написать статью в фашистскую газету «Голос Умани», я был отпущен домой. К назначенному времени я представил свою статью гебиткомиссару. Моя статья была забракована, и гебиткомиссар сказал мне, что я мог бы и не писать своей статьи. Забракована потому, что я не написал того, чего желал гебиткомиссариат. Через два дня я и Галушко были арестованы на улице и доставлен в СД»1 .

Раиса Семеновна Таборанская вспоминает о событиях этого времени:

«Опишу, как мой отец, протоиерей Симеон Табаранский, впервые встретился с владыкой Иосифом.

Во время оккупации мы жили на Украине в г. Умань Киевской области. Когда немцы заняли Умань, они разрешили открыть храмы, и в предместье Умани отец получил храм Святой Троицы. И вот первый раз, в канун праздника преподобной матери Пелагии (8/21 октября), он служил в притворе храма. Вдруг видит — в конце притвора стоит духовное лицо с панагией. Отец обрадовался, а Владыка вдруг зашел вперед, как бы в алтарь, благословил отца и говорит: «Я завтра буду здесь служить. Я привез икону преподобной Пелагии, где есть частица ее мощей».

Утром на другой день служение было радостное, а после службы отец пригласил Владыку домой на чашку чая. Владыка согласился и как вошел в дом — сразу стал напротив трюмо, посмотрел и говорит:

«Что же это за угодничек Божий, имени которого я не знаю?» Я не помню Владыку хмурым, он всегда улыбался, любил юмор.

В Умани Владыка служил в кладбищенской церкви на Мещанском кладбище и жил в холодной кладбищенской сторожке вместе с двумя иподиаконами, с которыми он приехал в Умань. Также приехал с Владыкой и протодиакон с молодой женой. Иподиаконов звали Иванами; один был блондин — его Владыка называл Вакун беленький, второй — брюнет — Вакун черненький2 . Все часто бывали у нас. Владыка беседовал с моим отцом о духовном, справедливом и ценном. В разговоре с отцом Владыка высказывал опасение, что немецкие власти будут насаждать унию и что в этом случае придется молиться дома, но не изменить Христу.

В Умани было открыто в то время семь храмов. Владыка ходил в эти храмы пешком. Духовенство отнеслось к нему недоверчиво, но миряне его очень полюбили. Чаще архиерейские службы проходили в кладбищенской церкви. У Владыки был только один орлец. Отец попросил мою сестру Валентину сделать второй. Она на черном сатине вышила стеганым швом орла, и это восполнило недостаток. Когда немцы заняли Умань, Владыку сразу арестовали, сказали: "Это советский разведчик"».


Продолжение следственных показаний владыки Иосифа:

«В гестаповской тюрьме я находился с 6 ноября 1943 года по 12 января 1944 года. Меня допрашивал следователь Винницкой СД на русском языке, вначале по вопросам автобиографии, а затем о моей, якобы, проводимой работе через Патриарха Сергия в пользу СССР. Также меня подозревали в принадлежности к Английской разведке. Я давал отрицательные ответы.

Меня допрашивали три раза, пугали тем, что применят ко мне меры физического воздействия.

Примерно через семь дней, до ухода немецко-фашистских войск из Умани, мне Иван Скляров через старшего надзирателя тюрьмы Кучера Ивана передал письмо, в котором сообщал, что он делает все возможное для моего освобождения из тюрьмы. Сблизившись с Кучером, я дал ему пять золотых рублей, чтобы он помог мне освободиться из тюрьмы, а Скляров подарил ему золотые часы. Через два дня после этого в мою камеру арестованные тюрьмы стали носить койки из других камер. Заставили камеру койками, оставив только проход. В это время немецко-фашистские войска подготавливались к эвакуации из города. Кучер приказал мне, чтобы я сидел в камере тихо. 7 января 1944 года в тюрьме г. Умани расстреляно 120 человек. 11 января немцы оставили г. Умань, а 12 января Скляров с соседкой по квартире открыли мою камеру и освободили меня из тюрьмы».


Митрополит Иосиф — о себе:

«1943 год, Умань, гестаповская тюрьма. Я сижу в кладовой, заставленной кроватями, ведрами и всякой всячиной. Туда перевел меня на рассвете из камеры №7, что на шестом этаже, помощник начальника гестапо, немец по национальности, но немец русский, фольксдойч3 из города Энгельса. Забил меня в угол и заставил чем мог: «Я Вас спасу. Я буду у Вас бывать».

И вот под Рождество до трех часов ночи вызывали заключенных на расстрел. Возили все время в Красный яр, и там «черный ворон» сваливал людей по принципу самосвала. Затем их обсыпали каким-то химическим порошком, в это время строчили и после неглубоко закапывали. Так приезжали три раза до трех часов ночи. Раскрывали большую книгу и по ней выкрикивали: «Иии-ванов». — «Есть». — «С вещами!»

В три часа все смолкло. Приходит ко мне фольксдойч и говорит: «Вы уже расстреляны». Говорит по-немецки: «Вы в большой книге уже помечены как расстрелянный». Он меня обнял и поцеловал. «Послезавтра мы уходим, а завтра вы посидите спокойно здесь». Вот так я сидел и переживал там первую ночь.

На второй день Рождества он ко мне раненько приходит и приносит Святые Дары от протоиерея Симеона Таборанского.

Вторая ночь — такая же самая выкличка. Но Чернова не было, и я поверил фольксдойчу. Он пришел поздно вечером, поцеловал меня и сказал: «На рассвете мы уходим. К Вам придут, и Вас возьмут отсюда». Рано утром ушли немецкие войска и с ними позавчерашняя комиссия, решавшая, кого расстрелять, кого отпустить, кого с собой забрать. Часть заключенных была взята отступавшими немцами в Каменец-Подольск, часть отпущена в город. В гроссбухе против таких фамилий стояла птичка. Часть фамилий помечена крестом — тех расстреляли вчера ночью. Таких было 500 или 600 человек. Это была гестаповская тюрьма.

В восемь часов тюрьма была уже пуста, и обыватель растаскивал, что только мог: запечатанные бочки с капустой катили, дрова несли, кровати, уголь и одеяла несли. Все несли, что могли, что толпа могла грабить в оставленном городе. В это время я уже не боялся, вставал и смотрел в окно. Уже рассветало. Там, где я сидел, окна были без рам.

И ровно в восемь часов за мной пришли мои. Пришел Ваня черненький, пришел Ваня беленький — пришли мои иподиаконы и меня повели, и я пошел, и все по-хорошему. Я был хорошо подготовлен к смерти. Поэтому, где мне грозила смерть, я уже не боялся, я уже был героем, пережив все страхи встречи со смертью. Надо страхи пережить, надо быть безразличным, хладнокровным к смерти. А когда меня наши арестовали, я в Москве на Лубянке рассказывал чекистам: «Так вы думаете, я расстрела боялся? Я был подготовлен. Я одного боялся, что они, паскуды, плохо расстреливают заключенных. А вы — герои. Вы умеете хорошо расстреливать». — "...Как, Иван Михайлович?"»


Раиса Семеновна Таборанская:

«Это было в 1943 году, накануне Рождества Христова. Владыка просидел 66 суток в гестаповской тюрьме. Окна в камере были без рам и без стекол. На улице стояли морозы. Владыка был в легкой одежде. Мама сшила из ветоши на вате теплые брюки, и через дежурных немцев мы передали их Владыке. Передали также одеяло, чтобы закрыть от ветра выбитое окно. Владыка был очень благодарен. Нам с сестрой удавалось через дежурных немцев передавать передачи. Окно тюрьмы было со стороны улицы, и после получения передачи Владыка выглядывал в окно и нас благословлял. Передачи носили Владыке и его иподиаконы. Святые Дары по просьбе Владыки передал отец в маленькой баночке — сахарной торбочке.

В Рождественскую ночь заключенных три раза выводили на расстрел. Владыка ждал, когда и его вызовут. Он причастился Святых Даров, которые передал ему отец. Владыка просил папу передать молитвы на исход души4. Папа передал, но не те молитвы, а после Владыка сказал: «Хорошо, что вы эти молитвы прислали, я всем расстрелянным их прочел».

В день Рождества Христова мы пошли к тюрьме. В окне камеры показался Владыка, благословил нас, и мы ушли.

Вскоре наши войска стали приближаться к Умани, и немцы готовились к отступлению. Мы с сестрой Валентиной и двумя иподиаконами каждый день дежурили на краю города возле тюрьмы и следили, как немцы эвакуировали оставшихся в живых заключенных. Но Владыки среди них не было, и мы не знали, где он.

А Владыка оставался закрытым в последней камере наверху тюрьмы. Он умирал от голода и холода, но сильнее всего страдал от жажды. В коридоре капала вода, но дверь была закрыта, и никто не заходил к нему. Он молился Богу: «Питоньки, питоньки пошли, Боже!» И Господь однажды чудесно посетил его. Невидимая рука открыла камеру, Владыка вышел, попил воды, и дверь снова закрылась невидимой силой.

В тот день, когда немцы уходили из города, я с передачей пошла к тюрьме, но из окна никто не показывался. Я пошла на кладбище, где жили иподиаконы, и говорю им: «Владыки, очевидно, нет». Они мне ответили: «Мы подкупили дежурного немца, он открыл камеру и Владыку выпустил».

Владыка, когда его выпустили, сразу пошел на кладбище, а с кладбища пошел к нам домой. Это было 30 декабря (по ст. ст.), в день Ангела нашей мамы (мученицы Анисий). Зашел и говорит: «Питоньки!» Мама его напоила. Я прибежала с кладбища домой, увидела живого Владыку, и нашей радости не было границ.

Потом Владыка попросил лист бумаги и написал о награждении моего отца митрой за его заслуги5. (Митру мы сшили из сатина и украсили ее иконками и простыми брошками.) И Владыка дал папе напрестольный крест с накладным распятием, а с обратной стороны его открывается стеночка, где хранятся мощи. В крест вложены часть древа Господня и святые мощи: мученика Меркурия, мученика Мардария, мученика Ореста, священномученика архидиакона Евпла, апостола и евангелиста Матфея, великомученика Пантелеймона, преподобной матери Пелагии и преподобного Сергия Радонежского. Эту святыню Владыка велел хранить и святых угодников прославлять. А как этот крест попал к Владыке и от кого — я не знаю».

Продолжение следственных показаний владыки Иосифа:

«Умань была вторично оккупирована немцами буквально через пять дней, т.е. примерно 15 января 1944 года. После этого я дважды служил в церкви и проживал у протоиерея Симеона Таборанского. Я проживал нелегально, и до 10 марта 1944 года — до второго изгнания немцев из Умани — мною никто не интересовался».

Раиса Семеновна Таборанская:

«Немцы отступили, но вскоре вновь заняли Умань. Они угоняли в Германию всех, кто мог работать6. Надо было прятаться, чтобы не угнали или не убили немцы. Наша семья на это время переселилась в оставленный хозяевами домик в овраге. Подход к домику был очень тяжелый — крутой, обледеневший спуск, покрытый колючей дерезой. В этой дерезе был проход в пещеру, откуда брали желтую глину. Вот в эту пещеру перебрались мой отец и Владыка. Вдали рвались снаряды. У входа в пещеру мы выливали помои, чтобы прикрыть вход, а в спокойные минуты подавали в пещеру пищу. Так они пересидели тяжелые дни.

Когда немцы под натиском Красной Армии вновь ушли из города, в Умань явились представители из Англии. Для них был устроен прием местными властями. И владыка Иосиф был приглашен на эту встречу».

Писатель Борис Полевой в своей книге «Большое наступление» описывает встречу уманской интеллигенции с английским журналистом Александром Вертом, на которой присутствовал епископ Иосиф. Несмотря на некоторую шаржированную окраску, в которой писателем-атеистом изображен Владыка, он все же не мог не отдать должного его стойкости и патриотизму: «Не знаю, что там пишет Александр Верт о развеселом этом Архиерее... но при всем при том, по свидетельству подпольщиков, сей... пастырь вел себя при немцах вполне прилично, помогал, чем мог, партизанам, а местному гебиткомиссару, в бывшем жилье которого и происходила эта встреча, так и не удалось ни кнутом, ни пряником уломать его служить молебен за победу германского воинства и признать какого-то там Берлинского Серафима, что несомненно было с его стороны проявлением гражданского мужества...»7 .

В апреле 1944 года, сразу же после вступления советских войск в Умань, владыка Иосиф обратился с воззванием к жителям города: «Дорогие братия и сестры богоспасаемого града Умани! Поздравляю вас с освобождением от иноверцев, немецких оккупантов. Еще недавно наши сердца содрогались от зверств немецких палачей, недавно лилась кровь мирных наших жителей. Весь украинский народ рыдает от зверств оккупантов. Тысячи наших пленных умирали и были убиты, гибли с голода, тысячи наших детей стонут в Германии. Жители, выгнанные из селений, умирают, их расстреливают по дорогам, зверски издеваются. В некоторых городах колодцы переполнены юношами, дети прибиты к заборам, валяются трупы матерей с прижавшимися детьми. Кто слыхал о таких зверствах и когда? Украина пережила зверства диких немецких орд. Наш город Господь спас в лице воинов русской победоносной армии. Для нас уже были [вырыты] рвы за городом, и лишь несколько часов не хватило оккупантам для осуществления диких замыслов. Что было бы с нами? Кто остался бы [в живых]? Наверное, никто. Но в тот момент, когда наши сердца разрывались от переживаний, когда нам готовилась лютая пытка, о нас заботилась вся Россия, заботились бойцы Красной Армии. Они спешили нас спасти, и они нас спасли. Что же мы пожалеем для них? ... Русский народ ничего не пожалеет для Родины. Русская Церковь молится о спасении Родины от иноверцев-извергов. Церковь помогает и материально. По примеру Святейшего Патриарха Сергия, который, призывая Церковь к помощи на нужды освобождения страны, снял бриллиантовый крест с клобука и наперсный крест с груди своей, по примеру Высокопреосвященнейшего митрополита Николая, Экзарха всея Украины и других епископов страны мы призываем Вас, боголюбивых жителей Умани, помочь вашими пожертвованиями через Церковь или банк в Фонд обороны страны. ... Лучшая помощь — не стоны и слезы, а молитвы и реальная поддержка. Женщины и девушки! Не пожалейте своих колец и серег, своих ценностей, шейных крестиков, они пойдут на помощь вашим мужьям и братьям, помогите стране. Боголюбивые старушки! Не пожалейте для ваших сыновей ничего, ваша лепта будет принята самим Господом. Вы помогаете спасти Церковь от ереси и раскола, людей православных от гибели. ... Помогите стране, помогите мужьям, братьям, сыновьям. За это да вознаградит вас Господь здесь и в загробной жизни. Благословение Господне да пребудет с вами.

Епископ Иосиф с духовенством града Умани»8.


В этот период владыка Иосиф был членом комиссии по расследованию зверств, совершенных немцами.

Продолжение следственных показаний владыки Иосифа:


«В первые дни прихода частей Красной Армии в марте месяце в Умань я познакомился с военными. От них я узнал, что в марте месяце они, как партизаны, будут заброшены в тыл к немцам в Карпатские горы. Узнав о том, что они будут в тылу у немцев, я решил написать немцам проклятие. Написав его, я передал с одним майором и попросил, чтобы мое письмо они сбросили с самолета. Письмо было озаглавлено: «В дьявольскую кухню СД». Дальше я их заклинал и указал, что они меня трижды пытались сделать своим работником, т. е. агентом, — это в Таганроге, Ростове и Умани, но я на это не пошел».

 

1 В архивном уголовном деле... имеются следующие документы:

«Перехват радиограммы на Чернова И. М. 16.11.1943. Из Бухареста в «БРМ».

«Разыщите и арестуйте Таганрогского епископа Иосифа Чернова. Указанный должен быть передан ближайшему органу генштаба без объявления причины ареста. Об аресте радируйте.
Ворческу».

17.11.1943 г. Из Одессы в Винницу №8547.

«Таганрогский епископ Чернов Иосиф между 10 и 20 октября находился в Первомайске. ... Вместе со своей свитой, состоящей из 7 человек, уехал в Каменец-Подольск, где был арестован немецкими властями.
Пержу».

2 Иподиаконы Иван Скляров и Иван Галушко. Последний утонул в 1966 году.

3 Volksdeutsh (нем.) - немецкая народность.

4 Вероятно, владыка Иосиф, ожидая своей смерти, имел в виду молитвы при отпевании архиерея, желая сам себе их прочитать.

5 Когда владыка Иосиф освободился из лагерей и ссылок и получил назначение на кафедру г. Петропавловска, он прислал протоиерею Симеону Таборанскому прекрасную белую митру, в которой в 1974 году протоиерей Симеон был похоронен.

6 Сестры Таборанские спаслись от германского плена. Старшая, Валентина Семеновна, благодаря тому обстоятельству, что работала в инфекционном отделении местной больницы, куда немцы не заходили, боясь заразиться. А младшая, Раиса Семеновна, была предупреждена о том, в какую ночь будет проходить облава. (Немцы ночью устраивали облавы на трудоспособных молодых людей.) Раисе дали одноконную коляску с лошадью, и она всю ночь провела в поле за городом. Трудно представить, что пережила молодая девушка одна в поле этой ночью. Тогда-то она дала обет Богу, что если останется жива и спасется от германского плена, то не будет выходить замуж. Господь сохранил ее, и Раиса Семеновна исполнила свой обет пред Богом. Работая впоследствии операционной сестрой, она всю свою жизнь посвятила служению Богу и ближним.

7 Б. Полевой. Большое наступление. М., 1970, с. 296.

8 М. В. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве, с. 134.

 

 

ПРОЩАНИЕ С УМАНЬЮ. ВНОВЬ АРЕСТ

В апреле 1944 года Владыка получил вызов в Патриархию от Святейшего Патриарха Сергия. 15/28 мая в Свято-Иоанновской церкви г. Умани происходило прощание Владыки с духовенством и паствой города1 . Владыке говорились слова благодарности, растворенные печалью расставания с ним. Вот одно из этих слов, дошедшее до наших дней:

«Ваше Преосвященство! В годину наших тяжких переживаний, когда Церковь Православная на Уманщине находилась как бы осиротелой, Вас Милосердный Господь прислал к нам. Сентябрь прошлого, 1943 года стал для нас счастливейшим месяцем. Дальность расстояния до Киева, где проживал епископ Пантелеймон, окормлявший уманские церкви, не давала возможности иметь нормальную связь со своим Владыкой, а потребность в этом возрастала все более и более. Самосвятческий епископ Игорь Губа проживал тогда в Умани и служил в центральном городском храме-соборе. С лисьей хитростью он подходил в своих проповедях к посетителям и громил нашу Святую Православную Церковь. <...> Во всем он имел сочувствие и поддержку со стороны местных органов власти. Наш же авторитет все падал и падал. В этот исключительно критический момент по всемилосердию Божию совершилось Ваше, Владыко, к нам прибытие. Своим чудным, стройным служением в храмах Умани и зажигательностью редкостных проповедей Вы, Преосвященнейший Владыко, подняли наш дух, укрепили нас, уже совсем ослабевших. Небезызвестно это было СД, епископу Игорю и его компании. Сразу Вас они сняли со сцены и заключили за крепкие стены гестапо. Мучились там Вы, а мы без Вас здесь страдали, ибо без архипастырской поддержки тяжело себя чувствовать Церкви и служащим в ней в годину терзаний. Крепко все молились Богу за Вас, крепко просили Господа быстрее к нам возвратить нашу радость, нашего Владыку. Молитва усердная была Богом услышана. Русские орлы, русская непобедимая армия еще далеко с востока нажала, а отсюда дойчи, как метеор, удирали. И чудесно Вы, Владыко, остались в живых, снова пришли к нам, в нашу духовную семью. А теперь... часто служа по храмам города, Вы везде развевали целительный бальзам, везде всех зажигали к молитве, к духовным подвигам. ... Теперь мы все как одна семья, связанная любовью мудрого отца, которым были Вы. Но по Божьему соизволению Вам должно уехать от нас. Но да будет воля Божия с Вами и нами. Прощаясь, молим великого Господа склонить свое милосердие перед Вами, послать своего Ангела-хранителя в путь благой Ваш, чтобы он Вас, Владыко, безвредно привел в святой град Москву, где бы помог приобрести неизглаголанную радость за Ваши сильные страдания, за Ваше редкое терпение, чтобы помог воспринять высокий скипетр архипастырского служения во славу Божию. А за Ваши страдания в казематах гестапо, за Ваши 66 суток в ужасе и страхе, да наградит Вас Бог... в обителях своих, когда придет пора, чудным венцом роз ароматных из прекрасного вечного рая».

Но не сразу суждено было сбыться всем пожеланиям, высказанным благодарным духовенством Умани. Доехав до Киева на автомашине, 4 июня 1944 года Владыка был арестован на улице органами НКВД и доставлен не в Московскую Патриархию, а в тюрьму г. Москвы. Ему предложили объяснить, почему он остался в живых, тогда как в документах, доставленных из Умани, он числится расстрелянным гестаповцами.


Раиса Семеновна Таборанская:

«В конце мая 1944 года Владыка поехал в Москву на встречу с Патриархом Сергием. Мы стали паковать его вещи в дорогу, а он говорит: «Меня в тюрьму посадят». Доехал до Киева с иподиаконами, двумя Иванами, и в Киеве, по дороге из Андреевского собора в епархиальное управление, его задержали наши русские и сказали: «Это немецкий разведчик».

Иподиаконов вскоре отпустили, а Владыку из Киева направили в Москву, затем в Ростов, где он просидел под следствием до 1946 года. Мы не знали о нем ничего, пока от Владыки нам не передали открытку, весточку из двух слов: «Еп. Иосиф», — мы увидели, что это его почерк, и обрадовались, что наша радость жива».



1 Патриарх Московский и всея Руси Сергий скончался 2/15.05.1944 года, но ни владыка Иосиф, ни духовенство Умани об этом еще не знали.

 

НОВЫЙ ПРИГОВОР

Итак, 8 июня 1944 года епископ Иосиф был направлен из Киева в Москву со следующей служебной запиской: «Примите этапированного из г. Киева в г. Москву временно задержанного Чернова И. М. Прибыл в Киев без соответствующего разрешения на въезд в город, не имеет при себе паспорта и других документов. Задержать на 48 часов для выяснения личности»1 .

13 июня Владыка был доставлен во Внутреннюю тюрьму НКГБ СССР, откуда 20 сентября 1944 года переведен в Лефортовскую тюрьму, где содержался в камере №69, затем, 4 ноября 1944 года, переведен в Бутырскую тюрьму. В этот период Владыка подвергался многочисленным допросам, которые проводились в основном в ночное время. Во внутренней тюрьме владыка Иосиф находился в одной камере вместе с епископом Мануилом (Лемешевским, впоследствии митрополит Куйбышевский). «С М[итро-политом] Куйбышевским, — писал уже в 1974 году в Алма-Ате владыка Иосиф, — были вдвоем в камере 4 мес. на Лубянке. Потом он — на свободу, а я в Челябинск на 5 л[ет]. Читали два правила монашеские — это я. А он читал прекрасно, легко и скоро светскую литературу, которую нам давали. Под Преображение и Успение я обе службы (бдение) читал, что помнил и знал. Это — я в Челябинск, а он на кафедру, отбыв пять лет заключения...1 Его Бог наградил воспитанником, который и занял его Куйбышевскую кафедру — моляся у могилы в притворе собора с богомольцами... Епископ Иоанн имя ему»2 .

Из Москвы 13 ноября 1944 года епископ Иосиф был препровожден на доследование в тюрьму г. Ростова-на-Дону, где также подвергался многочисленным ночным допросам. При этапировании Владыке выдавались продукты: 650 граммов хлеба и 20 граммов сахара в день.


Архимандрит Иоанн (Алексеенко):

«Летом 1944 года мне, как благочинному г. Таганрога, вдруг привезли Владыкин чемодан и сказали: «Владыка утонул, вот его вещи». В чемодане действительно были его вещи: серебряный напрестольный крест, облачение — саккос (у меня долгое время был его саккос, а потом я передал его в Пантелеимоновский монастырь на Афоне, когда ездил туда), омофор, все облачение, кроме митры. Жезл раскручивающийся был в чемодане. Но я не мог поверить, что Владыка утонул, и стал его искать.

Потом я услышал, что Владыку в Киеве арестовали, повезли в Москву и из Москвы отправили в Ростов. Я сразу поехал в ростовскую тюрьму, повез ему передачу. Но в тюрьме для Чернова передачи не приняли, сказали, что он лишен передачи. Но мне было этого достаточно. Я убедился, что он жив и в Ростове.

19 августа 1945 года в Азове арестовали всех обитателей «Белого дома». Я продолжал служить в это время в Таганроге, но тоже готовился к аресту. Меня арестовали позднее, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи сразу после Литургии. В 2 часа ночи отправили в Ростов и там посадили в тюрьму. Матушка Нина ростовская носила нам передачи3. В период следствия, на первой неделе Великого поста 1945 года, в тюрьме умер от голода иеромонах Тихон (Хилько Трофим Павлович).

А предала нас Грушенька Фараонова. Она жила у нас в «Белом доме» и продавала свечи. (Мы сами делали свечи и крестики.) И она донесла на нас. Всех арестовали, а ее — нет, потому что она была ихняя. Она спала на одной койке с матерью Варсонофией (Варварой Алексеенко, моей родной сестрой), и Грушенька ее пожалела и не предала, не записала в список членов общины. А когда приехали общину арестовывать, всех назвали пофамильно, а матушку Варсонофию нет. Тогда она сама говорит: «Подождите, вы меня забыли». Грушенька ее сдерживает: «Тебя я не записала!» А она ответила: «Меня там запишут». И вместе со всеми была осуждена. (Ей присудили восемь лет и после еще четыре года добавили.)

В тюрьме нас содержали всех отдельно. И когда водили на допрос — лицом к стеночке ставили, если случится кому идти навстречу. Допрашивали нас каждый день, ночью допрашивали, когда спать надо: «Ну, расскажите, какими вы антисоветскими делами занимались, расскажите». Я говорил, что мы только служили и молились. А следователь протокол пишет и что-нибудь вставит, от себя добавит, что мы, мол, против власти шли. Он зачитает, а я не подписываю это. Тогда он рвет протокол и уже другой пишет.

Еще у нас допытывались: «Вот вы все здесь записаны как мужья и жены. И уже много лет живете вместе, а детей ни у кого нет. Как это так получается? »

А потом Владыке устроили очную ставку с моим братом отцом Стефаном. Отца Стефана спрашивают: «Старика этого знаешь?» А он, не желая выдавать Владыку, говорит: «Ну что вы, в первый раз вижу». А Владыка подумал, что он ото всего отрекся, и потом отцу Стефану следователь сказал: «Эх ты, Владыка плакал, что ты от него отказался». Но из общины от Бога не отрекся никто, все подтвердили, что веруют в Бога. А владыка Иосиф был для нас духовным отцом, мы укреплялись его примером.

Потом был суд. На суде Владыка сидел на первой скамейке, а за ним другие. Владыка молчал, он скорбный был, все мы были замучены этими допросами. Суд проходил так: нас вызвали и приговор зачитали. Потом всех нас вывели, посадили в машину и повезли на Ростовский вокзал. Там в арестантские вагоны посадили и всех сослали кого куда. Мы с Владыкой ехали в одном вагоне от Ростова до реки Оки. Там нас разлучили. Меня отправили в Тайшет-строй, а Владыку в Челяблаг».


11-19 февраля 1946 года Военный трибунал войск НКВД Северо-Кавказского округа в закрытом судебном заседании в г. Ростове-на-Дону в составе трех человек без участия обвинения и защиты рассматривал дело по обвинению Чернова И. М. и прочих обвиняемых в количестве 43-х человек.

На владыку Иосифа было возведено ложное обвинение в том, что он «...после освобождения из мест заключения по отбытии наказания в январе 1941 года прибыл к месту жительства в г. Азов, где переселился на жительство в нелегальный монастырь «Белый Дом» и проживал там на нелегальном положении до момента оккупации г. Азова немецкими войсками, т. е. до 1942 года. <...> В период пребывания в указанном монастыре он наряду с религиозными обрядами проводил монархические идеи среди участников монастыря и воспитывал их в духе неизбежности изменения в СССР политического строя, восхвалял царский режим. <...> После занятия гг. Азова и Таганрога немецкими войсками Чернов в августе 1942 года прибыл в Таганрог, где немецкими властями был поставлен во главе Таганрогской епархии»4 .

Военный Трибунал В/НКВД Северо-Кавказского округа приговорил:

Чернова Ивана Михайловича по совокупности совершенных им преступлений на основании ст. 58-10, ч. 2 УК, с санкцией ст. 58-2 УК подвергнуть лишению свободы в ИТЛ сроком на 10 лет с поражением в правах сроком на 5 лет с конфискацией имущества. Как особо опасного государственного преступника, как организатора, направить в особый лагерь МВД. Зачесть срок с 4 июня 1944 года»5.

Впоследствии сам владыка Иосиф писал: «Никаких речей (клянусь!) в пользу фашистов я не говорил в храме, кроме одной, и той исторически отвлеченной, в день восстановления на старое место в Таганроге памятника Петра I. Немецкие власти меня дважды сажали под арест: В Ростове — 3 суток, в Умани — 66 суток, требуя от меня, как старожила Дона, выдавать им евреев, комсомольцев и др., чего я не мог сделать и готов был за это в Умани смерть принять. Ей-ей, истина моих слов, как гражданина, хотящего быть чистым перед Матерью-Родиной. Что касается евреев, то я некоторым помог спастись от фашистов, а партизанам давал белье, деньги и завтраком кормил, ибо приходили рано-рано утром, и сам своими руками мыл им голову в своем кабинете и ноги. Клянусь, что это правда, как перед самим Богом!»

Еще Владыка рассказывал, что на следствии ему задавали такой вопрос: «Как Вы рукополагали неграмотных простых мужиков во священники?» Он отвечал: «На безрыбье и рак рыба». И еще говорил: «Лучше нет и не будет. Они, как и апостолы, малограмотные, но зато страдальцы и верные служители Богу».

 





1 Центр Правовой Статистики и Информации при Прокуратуре Карагандинской области. Д. 17403.

1 14. 02. 1945 г. епископ Мануил назначен на Чкаловсую и Вузулукскую кафедру. С 22. 03. 1960 г. — Архиепископ Куйбышевский и Сызранский, с 25. 02. 1962 г. — в сане Митрополита. С 25. 11. 1965 г. на покое. Т 12. 08. 1968 г. Погребен в Куйбышеве, в притворе Покровского кафедрального собора.

2 Епископ Иоанн (Снычев) хиротонисан 12. 12. 1965 г. с назначением на Куйбышевскую и Сызранскую кафедру. Впоследствии Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. † 2. 11. 1995 г.

3 Монахиня Нина (Мисенева) ежедневно рано утром ходила на убранный поля, подбирала колоски, перемалывала, пекла из этой муки лепешки и, управившись к вечеру, относила их в тюрьму для находящихся там обитателей «Белого дома».

4 Справка Коллегии Верховного Суда Российской Федерации.

5 Чернов Иван Михайлович реабилитирован Прокуратурой Ростовской области 14 мая 1992 года.