.. Макарьевский листок №77 №77.

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

АВГУСТ - 2013

МАКАРЬЕВСКИЙ ЛИСТОК №77

Един от древних. Детство и юнность.

Из жития старца схи-архимандрита Гавриила (Зырянова)


Родился Батюшка Схи-Архимандрит Гавриил 14 марта 1844 года, в семье зажиточных и благочестивых государственных крестьян Пермской губ., Ирбитского уезда, Феодора и Евдокии Зыряновых. Родители его были грамотны и потому в праздники, после возвращения из храма, что был в соседнем селе Бобровке, верстах в 4-х, всегда заполняли день чтениями житий святых, евангелия и псалтири. И сам маленький Ганя (Гавриил), единственный сынок их, научился грамоте по псалтири же от своих старших сестер Евгении и Анны (впоследствии монахинь Евстолии и Агнии). Эти чтения производили на всю семью сильнейшее впечатление: все воздыхали о греховности своей жизни и загорались желанием подражать святой жизни угодников Божьих — по заповедям Христовым. Семья жила очень дружно, была трудолюбива и не знала недостатков. Дети видели только разумную ласку, не знали грубых наказаний. Единственным способом вразумления детей, кроме слова, их матушка избрала "жалобу" к Богу. Сам Батюшка-Старец об этом рассказывал так:

— Бывало, нашалишь, а матушка и скажет: "Ганя, не шали! вот ты все не слушаешь — шалишь, а мне ответ надо за тебя отдать Богу... Ты своими шалостями грехи выращиваешь, — потом и сам с ними не сладишь."



— А молодость берет свое: как ни удерживаюсь — опять и нашалю... Тут матушка, бывало, встанет на колени пред образами и начнет со слезами вслух жаловаться на меня Богу и молиться: "Господи! вот, я вымолила у Тебя сына, а он все шалит, не слушает меня. Что же мне с ним поделать?... и сам погибнуть может, и меня погубить... Господи! не оставь, вразуми его, чтоб не шалил!"... И все в этом роде — молится вслух, плачет. А я стою возле — притихну, слушаю ее жалобы. Стыдно мне станет, да и матушку жалко.

— "Матушка! а матушка! я больше не буду"... — шепчу ей несмело. А она все просит Бога о мне. Я опять обещаю не шалить; да и сам уж начну молиться рядом с матушкой."

Матушка была женщина духовная. Даже и на детские шалости смотрела, вот, с той точки зрения, что грешно это или нет? Так и все в жизни она оценивала только с религиозной стороны: угодно ли Богу? Крепко верила в промышление и попечение Божие о людях; жила этой верой и вся семья. Случалось ли единственному горячо-любимому сыну Гане заболеть, — о нем прежде всего молились Богу. Если не выздоравливал Ганя, — давался обет благочестивый, и ребенок начинал поправляться. Так как мальчик Ганя родился слабеньким и часто болел, то и обетов дано было много: и в церковь ходить ежепразднично, и милостыню подавать, и мяса не есть, и домашние моления совершать, и супружеские отношения прекратить и т. д. Чрез это жизнь семьи Зыряновых стала совершенно особенной, полумонашеской; она выделялась даже наружно из ряда прочих крестьян и потому вызвала сначала подозрения, а потом и судебную клевету со стороны родного их дяди и приходского священника. Следствие окончилось, конечно, в их пользу.

Благочестие родителей передавалось и усвоялось в сугубой степени восприимчивой душой детей. Они тоже непоколебимо верили в Бога, ярко чувствовали Его любовь и попечение. Вот ряд случаев, рисующих настроение Гани — дитяти, отрока и юноши.

Еще трех-четырехлетним ребенком взяли родители Ганю в первый раз к пасхальной утрени. Картина торжественного богослужения в сельском храме, веселый звон, зажженная люстра, неперестающее пение, масса народа с зажженными свечами, радостные у всех лица и дружное ответное восклицание народа — на приветствие священника: "Воистину воскресе!" — все это так глубоко запечатлелось в сердце и памяти Гани, что он не переставал спрашивать у своей матушки:

— А скоро опять будут стоять со свечами? А когда народ будет кричать "воистину воскресе"?

— Через год, Ганя.

Долго показалось ждать мальчику... И вот, он захотел сам себе устроить Пасху: ушел в подклеть, сел на окно и, прижавшись личиком к стеклу, стал рисовать в своем воображении пасхальную утреню. Вот священник в ярком облачении, вот масса горящих свечей, люстра!

— Но что это? что это? ..

На небе вдруг появилась воздушная люстра, полная движущихся огней, и как бы спустилась ближе к Гане; какой-то неизреченный свет столбами переходил с места на место, и кругом — радуги, образующие подобие креста.

Ганя весь замер, прильнул к стеклу и смотрит, смотрит... Чудная картина! Это даже лучше, чем тогда в приходском храме! И вдруг — голос:

— Ты — Мой!

—Чей это — недоумевает Ганя.

— Божий! — и одновременно видение исчезло.

Опять обычное небо, облака, та же подклеть... А мать уже кличет своего любимца:

— Ганя! Ганютка! куда ты запропал? Иди обедать. Пришел Ганя в избу и не посидится ему от радостнаго волнения, — так и прыгает на одной ножке и все твердит:

— Я не ваш, я не ваш!

— Господи! да что с ним сделалось? — тревожится мать и спрашивает:

— А чей же?

— Я — Богов, Богов! и опять прыгает кругом со своим "я не ваш."

Прошло лет десять. Ганя подрос. У него свои салазки, но нет горы, чтобы кататься. А на деревенскую гору матушка его не отпускает: еще наслушается, насмотрится мальчик чего-либо вредного!

Настал Великий пост; идет строгая в деревне первая седмица. Никого нет из деревенской молодежи на ледяной горе. Вот Ганя и надумал покататься.

— Теперь можно! — решил он. Пошел — и родителей не спросил. Но только покатился — сразу налетел на палку, которой был загорожен ледяной скат горы, чтоб не катались. А на палке той торчал старый гвоздь. Ганя как наскочил со всего размаху на эту палку, — сразу вылетел да ногой о гвоздь... Пропорол себе штанишки и новые валеночки. Кровь бежит... Мальчик и боли не чувствует: очень уж испугался за свое непослушание и за валеночки.

— Что тятенька с матушкой теперь скажут! Скорее домой!

Забрался на сенник и давай молиться св. праведному Симеону, чудотворцу Верхотурскому (весьма почитаемому по Приуралью и всей Сибири). Молился жарко, со слезами: уж и каялся-то, что без благословения родителей ушел, и исправиться-то обещал, и наконец дал обет Угоднику:

— Непременно пешком схожу к Твоим мощам (280 верст), только ты исцели меня, непременно исцели!! Даже уснул от усталости, — так намолился...

И вот, во сне видит: подходит к нему муж удивительно благообразный. Лице такое строгое, но и приветливое. На нем бедный сермяжный балахон, но чистый — чистый и такой урядливый, будто ниточка к ниточке прилажена. Спрашивает Ганю:

— Зачем ты меня звал? Ганя во сне отвечает:

— Исцели меня, Угодник Божий!

— А обещание исполнишь — в Верхотурье сходишь?

— Схожу, непременно схожу! только Ты исцели меня! Угодник Божий, — пожалуйста исцели!

Праведный Симеон прикоснулся к ноге, провел по ране и удалился.

Ганя проснулся от страшного зуда в ноге. Машинально протянул руку — почесать, но тут пришел окончательно в себя и ужаснулся: рана зажила, а при чесании с нее сошел как бы сухой струп, под которым видна была уже молодая розовая кожица.

Пал Ганя на колени и со страхом и радостью стал благодарить Верхотурского Чудотворца. От родителей он скрыл это событие.

Прошло несколько лет. Ганя все собирается в Верхотурье, к прав. Симеону. Наконец вышел удобный случай: собралась большая партия богомольцев из деревни Фроловой на поклонение прав. Симеону. Ганю тоже отпустили с сестрами.

В ночь накануне выхода Ганя во сне видит какую-то дорогу; мелькают пред ним деревни, села, реки, леса; он стремится все дальше, дальше, но не знает — куда и что это за путь?... Когда же пошли на другой день, Ганя начал узнавать во всех попутных деревнях, лесах и реках все то, что видел во сне: — знакомая дорога!

В Верхотурье говели, приобщились и на седьмой день собрались уходить. Ганя непокоен: у него в кармане лежат новые медные пятачки, а подать их некому, — нет того дивного странника, которого он повстречал при входе в город Верхотурье, и который был так похож на явившегося ему во сне исцелителя. И вдруг, когда уже не было надежды видеть, этот дивный странник вдруг тоже встал возле Гани: — стоит на коленях, смотрит на него и, протягивая руку, тихо говорит:

— Монах будешь! схимник будешь! — и еще, показалось Гане, прибавил:

... здесь будешь!

А Ганя тем временем спешит — торопливо вынимает из кармана новенькие пятачки и кладет их в руку странника. Странник быстро смешался с толпой и скрылся.

Пророчество дивного странника сбылось: Ганя стал и монахом и схимником. Но что означали слова "здесь будешь" — об этом и сам Батюшка-старец не любил говорить, уклонялся.

Прошло еще года два-три. Ганя уже стал юношей, усердно помогает отцу в обширном сельском хозяйстве. Но у него мало силы физической. Родные объясняли это тем, что семья Зыряновых не ест мяса, и настаивали кормить Ганю мясом.

Но Ганя больше верит в силу Божию, чем в мясо; он убежден, что Господь и без нарушения поста может сделать его сильным. И вот Ганя начинает молиться своему Ангелу-Архистратигу Гавриилу и всем вообще небесным силам об укреплении его физических сил.

Прошло лет пять. Ганя все не перестает молиться, а видимого результата нет. Но вот однажды Гане поручили нарубить дров из длинных жердей. Он с утра отправился на работу и тут-то стал с удивлением замечать, как легко ему удается одним взмахом топора сразу перерубать довольно толстые жерди. Вот пора уже обедать, а Ганя с воодушевлением все рубит, рубит. Отец и мать удивляются, даже с испугом смотрят на мощные удары Гани, а Гане — хоть бы что! Так весь лес и изрубил!

С этого времени физические силы Гани стали развиваться и, как сам Батюшка говаривал, впоследствии он был так силен, что двухпудовую гирю мог ногой перебросить через амбар, а шесть человек не могли его с места сдвинуть.

Из этого случая Ганя увидел, что все можно от Бога получить, и что "не в силе Бог, а в правде." Да и родители Гани, особенно матушка его, старались внушать благоговейное отношение к таким милостям Божиим. Ганя поэтому все силы употреблял, чтобы жить свято и угождать благодеющему Господу. Бывало, поедет на несколько дней пахать дальние поля, да в первый же день и раздаст нищим всю еду, какую матушка ему положит. Пашет, а сам молится; потом сильнейший голод вынуждал его есть разные травы и даже землю. Кажется, землей-то Старец и испортил свой желудок на всю жизнь.

В это же время у Гани стала открываться удивительная способность видеть и слышать все происходящее на дальних расстояниях, или знать, что думают другие. Матушка его сильно была встревожена этим и умоляла сына — не вдаваться в веру этим своеобразным откровениям, опасаясь, как бы Ганя не впал в прелесть от беса.

Уже впоследствии батюшка Старец понял, что эта способность зреть сокровенное является у человека только при чистоте сердца. Когда, будучи уже иеросхимонахом, он тоже воспринимал мысли человеческие, как явный разговор, или видел совершающееся на расстоянии, или удостаивался зреть усопших и Угодников Божьих, то с умилением говорил:

— Воистину справедливо слово Христово: "Блажены чистые сердцем, яко тии Бога узрят"! — И не только Бога узрят, но в Боге и вся сокровенная мира узрят...

Будучи же юношей, он, действительно, был так чист и целомудрен сердцем, что соблазны мира и плоти вовсе не интересовали его. Наоборот: все в жизни он воспринимал или как творение Божие, или совершающееся по воле Божьей, или попускаемое Богом. Всюду — Бог и Рука Его. От этого, вероятно, до конца жизни своей сохранил он жизнерадостность, детскую простоту и ту целомудренную, остроумную шутливость, при которой всем делалось легко и весело, и расходились насупленные брови. От этого же, несомненно, ум его был удивительно гибкий, вдумчивый и практичный, и память, поражавшая всех, знавших старца. То, что было им прочитано хотя раз в годы юности и зрелости, он помнил буквально. Случались курьезы: напишет Старец письмо кому-нибудь, и вот получивший недоумевает: откуда у Старца такой витийный слог, такая правильность речи? Оказывается, это само собой, незаметно для самого Старца, написалось прочитанное лет 30-40 назад то у митрополита Платона, то у свят. Тихона Задонского и т.п.

Само собой разумеется, что богато-одаренный и высоко-настроенный юноша не удовлетворялся обычной мирской, хотя и благочестивой жизнью в семье. Сердце его искало высшего подвига для Бога; однако, стремление в монастырь было еще смутно и неопределенно. Последним толчком к решимости оставить мир послужило следующее дивное событие.

Было лето, уже колосилась пшеница. Но случилась в деревне Фроловой сильнейшая гроза с бурею и градом, и богатого урожая — как не бывало: градом и ветром все смяло, прибило, спутало. Крестьяне в отчаянии. Ожидать поправки хлеба — невозможно; сеять новый — не время; решили подождать несколько и скосить побитую пшеницу просто на солому.

У Гани сердце сжимается: пропали тяжелые, святые труды! И возникает невольный, боязливый вопрос:

— Для чего это бедствие? Как Бог допустил его? Разве Он, Всеблагой, не мог удержать тучу? — Мог! Но тогда — что же: благ Господь, или... или?

Искуситель подсказывает ему:

"Или вовсе нет Бога"?

Но Ганя не может произнести богохульного слова,.. и мучится безвыходностью мысли, попавшей в тупик между верой и печальным фактом.

Проходит день, два. Ганя и молиться не может. Сомнение мучительное, тяжелое разрослось и совсем придавило его.

— Есть Бог или нет Бога? ..

В такой безвыходности он решается на страшно-дерзновенное дело: спросит. об этом у Самого Бога.

Воспользовавшись необходимостью исполнить какую-то полевую работу, Ганя уходит несколько в сторону от отца. Тут у него любимая полянка, где он часто тайно молился. Привязал свою лошадку и опустился на колени.

Как начать? как сказать Богу свою мысль...? Страшно! Ум и слово сковываются... Стал вспоминать:

— Ты, Господи, благ и преблаг! Ты являл милость Твою Израилю, пророкам, апостолам, мученикам. — Вспомнил о манне в пустыне, о воде из камня и т. д.

— Яви-же, Боже мой, и ныне вечную милость Твою; пусть будет пшеница!

Смирился, припал к земле, весь затих и в глубине духа, как бы без слов, с замирающем трепетом прибавил:

... если Ты есть!!!

И в этот же момент то-ли гром ударил, в котором послышался голос, то-ли просто громоподобный голос сказал:

— Будет пшеница!!!

Ганя упал... Через некоторое время очнулся. И первая мысль:

— Есть Бог! есть Бог!!!

Трепетная радость, переходящая в благоговейнейшую благодарность наполняла сердце; и ясное небо с сияющим солнцем, и лошадка, щиплющая травку, — все вторило этой радости, и весь мир предстал в новом ярком понимании: "Есть Бог! — Господня есть земля и исполнение ея"! Такое чувство, будто побывал на небе...

В это время подходит отец:

— Ты что — какой бледный? — нездоровится?

— Да... что-то не по себе.

— Так иди домой, а я и один здесь управлюсь. Прошло малое время, и Фроловские крестьяне начали косить свою побитую пшеницу. Хотел и Феодор Зырянов косить, да Ганя не советует, все просит родителя подождать хоть с недельку.

— Это почему?

— Да может быть Господь еще даст поправку пшенице. Прошла неделя. По ночам стали выпадать мельчайшие, как из сита, дождички, а днем — жара. Пшеница на Зыряновской полосе стала расти, набухать. Отец уже решительно заявляет:

— Пора косить! а то и зерна не дождемся, и соломы лишимся — Ганя умоляет подождать.

— Да чего ждать-то? Ведь осень близко!

— Тятенька, подождите! Господь пошлет пшеницу.

— Да ты что: пророк, что ли? Ведь кругом чужой скот пущен — весь хлеб вытравят.

— Мы караулить будем.

— Ну, смотри у меня, пророк! Шкуру сдеру, коли пшеницы не будет!

А дожди перепадают, днем жара стоит. Ганя ходит на полосу, с благоговением наблюдает, как приподнимаются примятые колосья, как они жиреют и какие длинные — многозерные. Смотреть радостно. Однодеревенцы завидуют, жалеют — зачем свою пшеницу скосили... И уж сам Феодор Зырянов ходит по своей ожившей полосе — такой притихший: Гане ничего не говорит, а отвернется в сторону — слезу утирает... А потом уж и без шапки по полосе ходил: — "Божья"!

Солнце — пекло, пекло, да жатву приготовило. Созвали Зыряновы помочь — мало чуть не всю деревню, и с тихой радостью сжали богоданную пшеницу. Солома в рост человека, и снопов столько, что сплошь услали ими всю полосу — и не пройти. А когда вымолотили зерно да стали в амбар ссыпать, и дверей не запереть... Взяли заколотили двери, разобрали крышу и, как в ящик, насыпали амбар полнешенек. Вся семья в тихих слезах переживает это чудо милости Божьей. В словах, в движениях, на лицах чувствуется что-то новое, святое, будто от Причастия вернулись. И тут Ганя заговорил о монастыре. Матушка, сестры в слезы ударились. Отец насупился и как отрезал!

— Не пущу! — Жаль было ему родительницу жену, которая души не чаяла в своем Гане, да и самому невмоготу было представить свою старость без такого кроткого, необычайного сына-кормильца.

Но Ганя не унимается. Пройдет немного времени — он опять за свое: "Благословите в монастырь!"

С год минуло времени. Уже Ганя многое в своей жизни перестроил на монашеский лад, а отец все не отпускает, и наконец, пришел почему-то в такое раздражение из-за этой просьбы, что вместо всякого ответа сходил во двор, принес ремень, схватил Ганю за волосы, сунул его голову промеж колен и давай хлестать. Матушка даже руками закрылась — не дышит, сестры заревели в голос.

— Цыц вы! — Все притихли, а в воздухе слышны лишь свист ремня да пыхтенье отца... А Ганя? .. Ганя спокойно ощущает удары по спине, но ему не больно. Это поразило его мысль, и он тотчас же решает:

— Значит это воля Божья, чтоб я просился в монастырь! — И только что вспотевший отец бросил ремень и выпустил сына, — Ганя со спокойным и светлым лицем поклонился отцу в ноги:

— Благословите меня, тятенька, в монастырь! — В голос заревел отец. В самое сердце сразил его Ганя своею кротостью.

— На кого же ты нас оставляешь? Я уж старею, мать болезненна; кто-же нас прокормит? ..

— Не бойтесь, батюшка, — Господь не оставит! — И нечего возразить отцу при виде пшеницы... А Ганя все убеждает и убеждает, что они доброе дело совершат, все равно — как свечку Богу поставят за себя.

Согласились родители. Потихоньку стали подготовлять нужное из одежи и белья, а отец за паспортом в волость съездил. Все справили, как следует, только денег на дорогу не дает Феодор... Да ничего: Гане и не нужно!

Тем временем об уходе сына Зыряновых проведали все родственники и знакомые. Стали к ним приходить — прощаться, просят за них помолиться, а кто и деньжонок маленько даст.

В назначенный день помолились Богу, Ганя всем и каждому поклонился в ноги, попрощался со всеми даже лошадками и коровушками, — так и те слезы лили, особенно любимые лошади. А про людей что и говорить! Отец замертво повалился, и его понесли на руках. А мать, сестры и вся деревня за околицу проводили и всю дороженьку слезами полили.

Ганя бодро едет. Скорбно расставаться с местом стольких радостей и великих милостей от Бога, но он идет Богу служить! И потому у него скорбь смешана с торжественной серьезностью. В душе он — уже монах, не принадлежащий миру сему.