..

№24. Сокровенный Крылов

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

МАРТ - 2009

МАКАРЬЕВСКИЙ ЛИСТОК №24

Сокровенный Крылов

Жизнь Ивана Андреевича Крылова не изобилует внешними событиями, а для постороннего глаза и чужда каким-либо внутренним движениям. Детство и юношество мало известные, мало вспомянутые как им самим, так и другими. Период зрелости невзрачный, теряющийся в окружающей обстановке. «Этот человек – загадка великая», воскликнул о Крылове Батюшков в 1809 году, когда Иван Андреевич дошел до конца первой половины своей жизни. Его странная неподвижность, связанность плотью, равнодушие к окружающей жизни вызывали удивление. Влечение к еде сделало его объектом непрестанных шуток. Крылов казался скептиком в отношении всего.

Одно время Крылов столь же был увлечен азартом карт, как Ф.М. Достоевский – азартом рулетки. Азартная страсть есть, в сущности, нечто иное, как не преображенная сила души горячей. Вращаясь среди ничтожных интересов, люди со священным пламенем в душе нередко начинают коптеть. Это было у Достоевского, это было и у Крылова. Достоевский преодолел свое раздвоение. Крылов – не смог. Страсть к картам, будучи угашена благоразумными мерами его друзей, начальников и его самого, заменилась вялой и тягучей страстью, которая именуется в аскетической науке «чревоугодием». Плоть взяла, для внешнего глаза, перевес над душевными движениями и волнениями. Но когда смотришь на портреты Крылова и его бюсты – на этого тучного, неподвижного человека с печатью такой же неподвижности в чертах лица, не видишь «плотского» образа. На лице Крылова мы видим печать сосредоточенной думы, мудрости и человечности. Словно в этой горе – алмаз ведения тайн. Пусть алмаз гораздо меньше горы (а для некоторых совсем незаметен среди глыб гранита и глины), но в алмазе – средоточие горы.

В детстве это выявилось в любви к матери. Отец умер в 1781 году, когда Крылову шел тринадцатый год. Мать он потерял на 21-м году. Называл он ее «первой радостью, первым счастьем своей жизни».

В материалах Пушкина по истории Пугачевского бунта упоминается от отце Ивана Андреевича, как храбром и решительном офицере. В «Русской Старине» за 1876 год Дубровин сообщает: когда после массовой сдачи казаков перешедший на сторону Пугачева Перфильев убеждал Крылова «не противиться батюшке», Андрей Прохорович, имея вокруг себя мятежников, мужественно сказал: «Перестань ты, Перфильев, злодействовать и быть участником в злых делах разбойника, которому вы служите. Помянул бы ты Бога и присягу свою»… Мать Крылова, Марья Алексеевна, в Твери читала каноны по усопшим. Она была и первым двигателем Крылова к литературе. Несмотря на свое скудное образование, с удивительной чуткостью она исправляла его первые литературные опыты и поощряла всяческими хитростями изучение французского языка, благодаря которому он встретился с вдохновением Лафонтена и , по выражению Пушкина, стал «столь же выше Лафонтена, сколь Державин выше Руссо».


Когда просматриваешь литературные произведения Крылова вроде «Кофейницы», «Филомены», «Почты Духов», видишь, как слаб и бледен он на путях, которые не были ему даны. Но уже первая его басня «Дуб и Трость» вызывает восторг такого тонкого литературоведа, как Дмитриев. «Это поистине ваш род», - говорит Крылову Дмитриев после прочтения первой его басни. Служение найдено. «20 лет, - говорит Крылов, - я искал своей полочки».


«Есть люди, которые живут только по расчетам холодного ума; другие, напротив, движутся одним сердцем. Это неполные дары природы. Совершеннейшие характеры те, в которых природа уравновесила чувствительность сердца со способностями ума. Крылов, не делавший умышленно зла, честный в высокой степени, не чуждый даже тайных благодеяний и в полном смысле слова добрый человек, принадлежал более к первому разряду; физическая ли тяжесть, крепость ли нервов, любовь ли к покою, лень и беспечность или чуждость семейных связей были тому причиной, что его не так легко было подвинуть на одолжение или на помощь ближнему. Он всячески отклонялся от соучастия в судьбе того или другого. Всем желал счастья и добра, но в нем не было горячих порывов, чтобы доставить их своему ближнему. Никогда не замечено в нем каких-либо душевных томлений; он всегда был покоен».


Так говорит один из биографов Крылова.

Душевные томления его не замечались, но было томление творчества, было и томление жизни. Малый, но характерный штрих: однажды Ивану Андреевичу вздумалось превратить свою квартиру в сад. «Он купил до 30 кадок с деревьями: лимонными, померанцевыми, миртовыми, лавровыми и разными другими и так заставил свои комнаты, что с трудом проходил и ворочался между ними. Но этот эдем его, оставленный без надзора и поливки, завял, засох и в короткое время исчез».

Одной из слабостей его было умение хорошо поесть. «Немногие осмеливались с ним состязаться в этом деле, - говорит его друг, - он выдерживал в гастрономии сильные поединки и всегда оставался победителем». Предсмертная болезнь его произошла как раз от тертых рябчиков в масле. Организм 76-летнего старца не выдержал, но добродушная улыбка не сошла с лица Ивана Андреевича и в конце его дней. Объясняя друзьям причину своей болезни, еще раз он явил, что значила для него басня: он сравнил себя с крестьянином, который, навалив на воз непомерно большую поклажу рыбы, никак не думал излишне обременить свою слабую лошадь только потому, что рыба была сушеная. Это была его последняя на земле улыбка.

Как-то при обсуждении вопроса: «Здорово ли человеку ужинать?», - Иван Андреевич сказал: «Ужинать перестану, наверное, в тот день, в который перестану обедать». Вопросы медицинские никогда не могли отвлечь его от обеда. Но раз нечто заставило его покинуть стол после нескольких ложек супа. Что же это, оказавшееся сильнее его непобедимой физической природы?

«На одном литературном обеде, - рассказывает академик Лобанов, - на который был зван Иван Андреевич и который начался залпами эпиграмм некоторых людей против некоторых лиц, Иван Андреевич, не кончивши супу, исчез. Я взглянул – место его пусто! Спрашиваю хозяйку, она отвечает: «Ему сделалось дурно, он вышел вон». Пришедший между тем хозяин говорит то же самое, добавив, что Иван Андреевич, посидевши немножко на крыльце, сказал: «Нет, что-то нездоровиться, я уж лучше побреду домой», - и ушел. Резкие выходки прекратились, обед продолжался мирно, и вечер прошел приятно. Я тотчас понял моего соседа и на другой день зашел к нему. «Вчера вам сделалось дурно, Иван Андреевич?» - «Да, - отвечал он, - так, что-то стошнилось». В дальнейшем выяснилось, что тошнота Ивана Андреевича была порядка нравственного. Здесь уже открывается волевая черта Крылова.

«Стошнилось» Крылову еще раз при чтении известного стихотворения Виктора Гюго: «Les Feuilles d’Automne.»

«Enfant si j’etais roi, je donnerais l’empire…»

«Если бы я Богом был, я отдал бы миры», - и объясняет, за что отдал бы. Крылов пишет на полях:

«Мой друг, когда бы был ты Бог,

То глупости такой сказать бы ты не мог».

Коса французского романтика нашла на камень реалиста жизни, реалиста веры.

Рядом с его неподвижностью была у Крылова и настойчивость. Он пишет, что только начало для него трудно; увлеченный какой-либо идеей, он не останавливался ни перед какими препятствиями.

Неподвижность человека в мире не всегда бывает следствием его лени. Духовное пробуждение нередко начинается с того, что человек теряет вкус к временным ценностям. Прежние потеряны, новые еще не приобретены. И перед тем как начать свою чисто духовную жизнь, человек, расставшийся со своей ветхой жизнью, может некоторое время быть между двух берегов. Нет твердой почвы земной уже, ни небесной еще.

К этому типу людей принадлежал сокровенный Иван Андреевич. Здесь надо было искать причину необычайной его незаинтересованности вещами и делами этого мира, и вместе с этим удивительно острого и тонкого его наблюдения над этими вещами, восприятия их, проникновения в этическое бытие мира.

И.А. Крылов был смиренным, трудолюбивым кротом из своей басни «Воспитание льва»: «великий зверь на малые дела». Так назвал он крота – малое и скромное животное, могущее видеть лишь то, что стоит перед самими его глазами. Таким кротом – «великим зверем на малые дела» - он чувствовал себя и был в своей воспитательной работе над младенчески простой и царственно глубокой душой русского народа.

Есть пророки, которым дано «истину царям с улыбкой говорить». Крылов не был таким пророком. Он, скорее, подобен мудрецу, загадывавшему царям загадки, чтобы их научить и вразумить.
Истину своего большого служения Крылов как-то назвал «истиною вполоткрыта». Было бы неверно думать, что истина «вполоткрыта» есть «полуистина». Нет, это полная истина и иногда даже более остро проникающая сознание человека, чем целиком открытая и слишком болезненная для гордого, потемненного человеческого сознания.

Крылова так однажды оценил простой читатель: «Читал я басни и Измайлова, но в сравнении с твоими, как небо от земли; ни той плавности в слоге, ни красоты нет, а особливо простоты, с какою ты имеешь секрет писать, ибо твои басни грамотный мужик и солдат с такой же приятностью может читать, хоть не понимая смысл оных, как ученый… Как ты, любезный тятенька, пишешь – пишешь это для всех: для малого и для старого, для ученого и простого, и все тебя прославляют…

Басни твои – это не басни, а Апостол».

Читатель нечто угадал. И князь Вяземский выразил это в строках, прочитанных им в день 50-летия литературной деятельности Крылова, 2 февраля 1938 года:

Мудрец игривый и глубокий,
Простосердечное дитя,
И дочкам он давал уроки,
И батюшек учил шутя…

Где нужно, он навесть умеет,
Свое волшебное стекло,
И в зеркале его яснеет
Суровый истины чело…

Забавой он людей исправил,
Сметая с них пророков пыль:
Он баснями себя прославил,
И слава эта – наша быль…

Басня «Василек» в простоте раскрывает притчу о Господе Боге и о человеке немощном, которого другие унижают, считают недостойным великих благодеяний Божиих. Разве это не «человеческое» суждение: «Да только те цветы совсем не то, что ты». Перед Богом каждый цветок одинаково прекрасен, но бывает, что человек чувствует себя такой ничтожной тварью, что, впадая в уныние, соглашается, что обращаться к Богу, мучить солнце своей докукой он не должен. Это наивная, не имеющая истины мысль. Малое и великое равно ничтожны пред Богом и одинаково драгоценны Ему как Его творения.

Чисто религиозное бескорыстие любви Крылов выразил в басне «Лань и Дервиш». Как далеко это воззрение от материализма!

Младая Лань, своих лишась любезных чад,
Еще сосцы млеком имея отягчены,
Нашла в лесу двух малых волченят
И стала выполнять долг матери священный,
Своим питая их млеком.
В лесу живущий с ней одном,
Дервиш, ее поступком изумленный:
«О, безрассудная! – сказал, - кому любовь,
Кому свое млеко ты расточаешь?
Иль благодарности от их ты роду чаешь?
Быть может, некогда (иль злости их не знаешь?)
Они прольют твою же кровь». –
«Быть может, - Лань на это отвечала, -
Но я о том не помышляла…».

Человеческая душа, укоренившаяся в Божьем добре, не ищет никакой корысти в творении добра. Любовь, и правда, и чистота есть ее дыхание.

В противоположность этому Крылов показывает «Собачью дружбу».

Человеческая греховность имеет свой корень в отпадении человеческой природы от Духа Божьего. Не может быть ничего скверного в существе созданной Господом Богом природы, которая и ныне есть поле проявления духовной свободы человека. Человеку дано «в поте лица» обрабатывать не только физическую, но и душевную землю, на которой растут и добрые злаки, и тернии, и волчцы. Такова цель жизни человеческой. Разбирая вопрос борьбы с греховным выражением души человеческой, св. отцы – опытные психологи – советуют избегать дурных впечатлений, охранять свое воображение, чувство, память, заменяя дурное светлым, нечистое – чистым в своей внутренней жизни. Здесь пролегает путь священной ценности: духовного образа, пения, благоухания, красок, вкушения святыни – все это атмосфера нравственного охранения и духовного преображения человека. Это Крылов выражает в своей басне «Бочка».

Клеветник у Крылова получает в аду первенство и почет больший, чем змея. Опровержение материализма мы видим в басне «Пожар и алмаз». Басня «Дуб и Трость» пластически показывает гордыню и смирение:

Бушует ветр, удвоил силы он,
Взревел – и вырвал с корнем вон
Того, кто к небесам главой своей касался
И в области теней пятою упирался.

Слова тростиночки дубу: «Но подождем конца» - этическое предупреждение всякому временному и внешнему человеческому величию.

Басня «Бедный и Богач» направлена против практического материализма, который не лучше материализма теоретического и имеет свою жизненную диалектику, столь же далекую от истины.
В басне «Волк и Кот» происходит как бы Суд Божий. Человек сам себе готовит плоды будущей жизни. Акты милосердия вызывают милосердие; акты злобы отражаются гибельно.

Одна из самых философски глубоких басня «Водолазы». Тут Крылов разрешает целую проблему религиозной гносеологии. Не лишенная пророческих чувствований, эта басня справедливо может быть названа притчей.

И о конце деятельности безбожников Крылов несомненно пророчески говорит:

Плоды неверия ужасны таковы;
И ведайте, народы, вы,
Что мнимых мудрецов кощунства толки смелы,
Чем против божества вооружают вас,
И обратятся все в громовые вам стрелы.

Крылов-лирик столь же мало известен, как Крылов-человек. В полном собрании его сочинений помещено около 40 стихотворений; четверть из них имеют ярко выраженное религиозное чувство и мысль.

До нас дошло свидетельство о том, как сам Иван Адреевич воспринимал свое творчество. В «Отрывках из записок о Крылове» (опубликованных «Северной Пчелой» в 1845 году) Быстров рассказывает: «В Русском отделении Императорской публичной библиотеки, в кипе разорванных книг и журналов нашел я тетрадь стихов, писанных собственною Ивана Андреевича рукою (это было в апреле 1832 года). «В этой тетради есть прекрасная ваша Молитва к Богу», - сказал я И.А. – «Покажите, мой милый». И.А. взял рукопись и стал читать про себя. Какой огонь, какой благоговейный восторг одушевлял в то время поэта! И не одна слеза скатилась на грудь его!»

Стихотворение, первоначально называвшееся «Молитва к Богу» было напечатано в альманахе 2Кометы Белы» и вошло в собрание сочинений Крылова как подражание Псалму XVII «Возлюблю Тя, Господи, крепость моя».

К Тебе, мой Бог великий, вечный,
Желанья все мои парят;
Сквозь тьму и бездну бесконечны,
Где миллионы звезд горят,
И где, крутясь, миры в пучинах –
Твое величество гласят:
Велик Господь, велик и свят
Вещей в началах и кончинах:
Велик величества Творец…

Стихотворение это, написанное в 1795 году, оканчивается…

Чтоб Бога знать, быть должно Богом,
Но чтоб любить и чтить Его,
Довольно сердца одного.

«…если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь, как Мои уста», - сказал Господь пророку (Иереем. XV, 19). Одна из главных черт религиозной жизни и человеческого воспитания есть «добывание драгоценного» из окружающих нас малых обстоятельств и фактов жизни. В большей своей части жизнь земная состоит именно из того, что человек считает «неважным». И религиозная мысль призвана отыскивать во всем, начиная с малого, смысл вечности.

Подобную работу совершал в своем творчестве Иван Андреевич. И оттого его басни вошли в жизнь русского человека. Одно из первых прикосновений души русского ребенка к этическому миру совершается через басни Крылова. Родители и педагоги, может быть, недостаточно учитывают силу нравственного заряда в басенной литературе и заинтересовывают ребенка преимущественно языковой, литературной или сказочной стороной ее.

Начиная с современников И.А. Крылова, некоторые религиозные критики считали сомнительным нравственное достоинство басен Крылова. Более того, басни представлялись им соблазнительными тем, что возводили животных на степень человека, заставляя их говорить человеческие слова. Им представлялось это унижением образа Божьего в человеке. Но эта черта басенного творчества не может быть унизительной для человека. Творец тоже дал твари язык, и баснописец лишь перелагает его на язык человеческий. И будет, пожалуй, правдой сказать, что греховные чувства и поступки человека, приписываемые животным, скорее, унижают животных… Человек один на земле обладает нравственной свободой. Остальная тварь земная этой свободы не имеет. Кровожадность леопарда не есть его «личный грех». Человек один ответственен за нарушение гармонии мира, и всякая кажущаяся ненравственной черта животных есть следствие падения человека. Достоевский писал, что никакой зверь не может быть так жесток, как человек. Это правда. Тварь в своей «отраженной» греховности не имеет той нравственной грязи, которую несет на себе человек. Наличие же среди ангельского мира образов животных (например, видение Иезекииля) и участие всей твари в грядущем торжестве восстановления мира дают нам полное религиозное право переводить язык органической и неорганической природы на язык человеческий. Приписывая какому-либо муравью чувства демонической гордыни и низкого тщеславия, баснописец унижает муравья, а не человека. Человека же приводит к суду и самоосуждению.

Воспитательное значение басен Крылова велико. Неудачи в остальных областях литературы показали Ивану Андреевичу его истинное призвание. Крылов был избран будителем нравственного сознания в русском народе-ребенке. Басня, с ее отчетливым нравственным смыслом, есть эхо религиозной притчи. Острое, «соленое» словцо в поэтическом построении, «крылатое» выражение врезывается особенно глубоко в примитивное народное и детское сознание, оставляя нужный след в жизни, производя этический суд человека над самим собой. Басня есть совершенно особый род литературы, по своему определенно дидактическому заданию выделяющийся из всех литературных форм. Литературе дидактическая тенденция всегда вредит, т.е. вредит художественному замыслу произведения его дидактическая нарочитость. В басне же эта нарочитость является самим литературным и художественным достоинством.

Отвлеченная этика чужда человеческому сознанию, тем более детскому и народному. Реальный предмет и образ – круг жизни ребенка. Игрушка – поле первичного осязания мира. Образы, краски, простота линий, конкретность понятий как необходимый элемент входят в басню и делают ее «притчей земли». Притчей доброй земли. Еще можно сказать: басня – это нравственное обучение абстрактному в конкретном, невесомому в материальном. Мир, привычный человеку мир, через басню приобретает нравственную выпуклость, прокладывается стержень добра и зла.

В просторечии «басня» иногда отождествляется с чем-то лживым, отрицательным, вымышленным… «Это он говорит басни!»… Но вымышленность не есть еще лживость. Басня в своей литературной форме открывает истину под видом вымысла; тогда как ложь есть утаивание истины под видом правды.

Притча как литературная форма благороднее и религиознее басни. В притче бывает реальным не только дух, но и материя. Притча обращена к духовно взрослым, и поэтому она не пользуется улыбкой. Если Господь Иисус Христос говорил Своим ученикам, что только им «дано знать тайны Царствия Божия», а «прочим – в притчах», то этим Он не говорил, что «притча» Его есть нечто всем удобопонятное. Эти притчи и сейчас многим даже образованным людям недоступны. Для их понимания нужны чистое сердце и благодатная вера. Притча есть чистый символ реальности. И она есть всегда откровение. Басня же есть философия. Притча – «духовна»; басня – «душевна».

Библейская форма переложения божественных истин на человеческий язык есть форма притчи. Но библейские пророки в некоторых случаях пользуются и поэтической формой, свойственной басне. У пророка Исайи, в главе 23, стих 4 – море «говорит», у пророка Давида море «видит» и «бежит» (Пс. 103)… Ослица Валаама человеческим языком останавливает религиозно-этическое безумие ложного пророка.

Наиболее яркий пример басенного подобия на страницах Священного Писания можно увидеть в третьей книге Ездры, в главе 3-й: «Вот я отправился, - говорит архангел Уриил (вестник Божьих Тайн), - в полевой лес, и застал дерева, держащими совет. Они говорили: Приидите и пойдем и объявим войну морю, чтобы оно отступило перед нами, и мы там вырастим для себя другие леса». Подобным образом и волны морские имели совещание: «Придите, - говорили они, - поднимемся и завоюем леса полевые, чтоб и там приобресть для себя другое место». Но замысел леса оказался тщетным, ибо стал песок и воспрепятствовал им. Если бы ты был судьею их, кого бы ты стал оправдывать, или кого обвинять? «Подлинно, - отвечал я, - замыслы их были суетные, ибо земля дана лесу, дано место и морю, чтобы носить свои волны». Он же и ответ сказал мне: «Справедливо рассудил ты; почему же ты не судил таким же образом для себя самого? Ибо как земля дана лесу, а море – волнам его, так обитающие на земле могут разуметь только то, что на земле, а обитающие на небесах могут разуметь, что на высоте небес». И отвечал я и сказал: «Молю Тебя, Господи, да дастся мне смысл разумения»…

Религиозная значимость басен Крылова неравномерна. Есть басни, которые можно назвать чисто христианскими; есть басни полухристианского мироощущения, есть басни и внерелигиозно-бытового порядка. Задача верующих воспитателей и родителей, - выбирать для заучивания ребенком басни не только лучшие по литературной форме, но и наиболее глубокие, сопровождая их непременно соответствующим комментарием, побуждая к этому углублению в нравственный комментарий и самого ребенка. В этом случае басня принесет максимальный этический плод и явится подлинным «детским богословием», прививкой ребенку настоящего отношения к жизни, а также и тем, кто не по-настоящему к ней относится. Религиозное воспитание не есть лишь развитие правильного отношения к «правильному» (т.е. ко Господу Богу и людям в их онтологическом аспекте, к природе гармоничной и т.д.), но и развитие правильного отношения к «неправильному» - к искаженному лику природы и человека. Родители и воспитатели должны не только воспитывать сердце ребенка, но и заранее «вооружать» его всеми теми проблемами, которые начнут в нем выявляться при более глубоком соприкосновении с окружающей действительностью, готовя верные решения этих проблем в жизни. Подобное развитие будет созданием христианского мировоззрения в человеке.

Религиозная сторона басен видна и в обнаружении явлений внутреннего мира. Басня обращает человека ко внутреннему миру, его собственному и миру другого человека, учит считаться с этим внутренним миром, как своим, так и другого человека.

Моральная санкция басни не есть суд, но выявление правды или неправды через улыбку. Иногда горькую, иногда ласковую. Басня не возмущает и не пугает нравственного сознания; она его предостерегает, обостряет и одновременно смягчает, что является удивительно мудрым отношением к злу, таящемуся в горделивых и немощных сердцах человеческих.

В баснях весь мир, весь космос свидетельствует о правде Божией, вложенной в творение. И всякое нарушение этой правды выявляется как уродство, некрасивая, смешная, дисгармонирующая с жизнью судорога. Басня рассказывает и показывает… Вся же светлая педагогика есть гораздо более «показ», чем рассказ.

В своих баснях, вызывающих мягчащую сердце улыбку, Иван Андреевич Крылов явился человеком «пророческих дарований». По смыслу слов пророка Иеремии, он извлек «драгоценное из ничтожного». Он явился тонким воспитателем, а лучше сказать – «напоминателем» простой жизненной правды русскому народу, а эта простая правда есть отражение правды вечной.

Читайте также: